Злачное место
Шрифт:
– Белые вернули в наш мир… – Он опять произнес забытое слово, которое Джон откуда-то знал. – Вспомни, Джон, ты знаешь. Она не случайно вышла на солнце именно сегодня. – Палец Эдварда Раберабы медленно указал на ящерицу. Голос его стал низким, вибрирующим, как звук диджериду, тогда на инициации, как… Взгляд Джона остекленел, глаза его не отрываясь смотрели на переливы опала на скелете, которые сливались и кружились… и кружились…
…И кружились танцоры, и горел костер, а полная луна стоит высоко в небе, а ритуальный продольный надрез на члене и ожоги на теле так болят, так болят, но виду показывать нельзя, потому что он уже мужчина. И шаман дает пить тайный напиток, чтобы Время Снов было полным. И диджериду низко воет на два тона, и куда-то пропадает это место инициации под священной скалой Улуру, которые белые зовут Айерс-Рок. И он, Джон Наматжира, то есть он не Джон, а кто-то – человек – идет по узкой скалистой гряде. А впереди – большая земля. Она будет его домом и домом для всех его людей, которые идут за ним. Он знает, конечно, что он не идет, он сидит возле костра, как и Эдвард, но знает, что он и идет. И Эдвард тоже идет по этой скалистой гряде, причем в том же теле, что и Джон. Это очень давно, но шаманы помнят, как будто это было вчера, потому что, что такое время? Его нет, и можно всегда посмотреть, как люди идут – откуда-то – сюда, на эту землю, которую потом, через много-много поколений, другие люди назовут Австралией. Иногда приходится плыть, но, к счастью, всегда недалеко, и цель видна. И вот они уже здесь. Земля большая, и еще много поколений не надо будет никуда идти, потому что еды хватит надолго. Это говорит шаман? Или диджериду? А танцоры кружатся и кружатся, взбивая пыль…
…И пыль, пыль под босыми ногами, какая обувь, зачем обувь, босой ногой так приятно чувствовать теплую пыль, когда загоняешь добычу. Это уже потом, спустя поколение, после того как они пришли на это место (что такое «материк»?), уже родились дети. Много детей. Расселение идет быстро, и надо много еды, но ее хватает. Ирригация помогает, но охота – это святое! И как здорово охотиться здесь, далеко от поселений, куда раньше никто не заходил, главное – держаться подальше от того места, не подходить к тем кустам, там может быть опасность, но кто-то (Эдвард? Я? Он-неизвестный? Мы-вместе-в-том-теле?) подбегает все же слишком близко, и громадное тело вымахивает из кустов…
…Джон опять стоит на краю заброшенной шахты, напротив – умирающий Эдвард. Между ними – опаловая ящерица, переливающаяся на солнце. Он здесь и одновременно там, на обряде инициации, случившемся много лет назад, и еще – он там, неизвестно сколько лет назад, на той охоте. И ящерица тоже там, только она не опаловая – она серая, так что ее не видно в кустах, когда подкрадываешься к кенгуру. И она не маленькая, о, она совсем не маленькая! Когда потом по телевизору будут показывать четырехметровых комодских варанов в передаче ВВС, Джону уже будет известно, что они просто жалкие потомки той ящерицы, потому что она больше, много больше. Потому что даже кости семиметровой твари, хранящиеся в зоологическом музее Мельбурна, про которую им будет рассказывать на уроке мистер Нойборн, – это кости молодой особи, которая будет еще расти. Мистер Нойборн этого не знает и с восхищением рассказывает про эту тварь, которую он называет «мегалания», а Джон спорит с мистером Нойборном, утверждая, что ящерица была больше, чем семь метров. Он не знает, откуда он это знает, – подробности обряда инициации уже стерлись из памяти, – но он знает, а мистер Нойборн сердится и выгоняет Джона из класса…
…А хвост громадной ящерицы крушит кости неудачливому охотнику, так что смерть наступает мгновенно, тело смятым комком отлетает в кусты. Я-Эдвард и он-неизвестный с воплем подбегаем ящерице. Нас много, и мы ее одолеем! Но эта тварь («мегалания»?) очень проворная. Она хватает своими зубами за ногу ближайшего охотника и трясет его, мы швыряем в нее копья. И она отпускает ногу – из раны струится кровь. И вся рана в мерзкой слюне, тягучей, дурно пахнущей, изо рта ящерицы она свисает длинными нитями. Мы оттаскиваем раненого в сторону, а ящерица нас не преследует, она поворачивается и идет, виляя всем телом, к мертвому охотнику – обедать. Мы видим, что помочь ничем нельзя, и уходим, унося раненого. Охота сорвана. Какая уж тут охота, тем более что раненому плохо – он серый, он в поту, он (как Эдвард?) глотает, пытаясь бороться с тошнотой, потом перестает отвечать на вопросы, потом умирает. Я-Эдвард-мы видели много смертей и знаем, как выглядит мертвый, ошибки быть не может. Мы хотим его похоронить. Но это и некогда, и, кроме того, громадная ящерица неторопливо идет за нами, не нападая, но и не отставая. Так что мы бросаем ей тело, чтобы задержать ее. Но, уходя, мы смотрим на нашего товарища и видим странное-необычное-страшное: мертвый встает! Он тупо ходит по поляне, натыкаясь на камни, завидев нас, пробует идти за нами, но тут ящерица, к которой уже присоединилась и вторая, с такой же мерзкой слюной во рту, настигают его – он даже не делает попыток убежать от них, – валят и начинают разрывать на части…
…Эдварду было трудно стоять, и он тяжело осел на корточки, а затем и вовсе завалился на бок, тяжело дыша. «Уже скоро», – отрешенно отметил Джон краем сознания, он по-прежнему находился в трех местах – здесь, возле костра у подножия Улуру и в незапамятной дали времен…
…Люди знают теперь, как опасны громадные ящерицы, но хорошо хоть то, что от них никто не убегает. Ядовитая слюна убивает людей не хуже, чем яд (тайпана?) змеи. С ящерицами борются, их сжигают, выпаливая огромные участки растительности, их уже значительно меньше. Но они все еще встречаются, хотя их уже не так боятся, как поначалу. Да, мертвецы оживают, – но только затем, чтобы ящерице легче было догнать и съесть неповоротливую добычу. Но однажды один охотник уходит слишком далеко от ящерицы и проживает слишком долго – настолько, что он даже добирается до племени. И в племени начинается… то самое, забытое слово… Умерший и восставший мертвец начинает кусать всех остальных, и они тоже умирают, и их нельзя убить… хотя нет, можно – если разбить голову бумерангом или пробить ее копьем, главное – стеречься, чтобы тебя самого не укусили. Беда в том, что те, кто всласть наелся человеческого мяса, становятся… страшными. У них тоже есть название, тоже забытое. На английский его можно перевести лишь приблизительно: «бывшие люди-сейчас – не-люди-не-живые-убивающие-быстро», и еще понятие, означающее кенгуру, потому что эти «убивающие быстро» сигают на своих измененных ногах совсем как и они. И жизнь людей превращается в смертельную схватку – только то и спасает, что и до того она была не усеяна цветами. Приходится забыть об оседлых поселениях, жалкие остатки уцелевшего людского племени кочуют с места на место, собирая под ногами что можно.
Ирригационные сооружения заносит песком, так что белые, когда придут на эту землю, с презрением отнесут здешних обитателей к низшей из низших человеческих рас, не способных ни на какую созидательную деятельность. Ошибаются: они созидают. Все эти годы, проходящие в бесконечной борьбе с «убивающими быстро», люди ищут средство, которое может помочь им в этой почти проигранной битве. И наконец находят: отвар листьев эвкалипта, еще нескольких редких трав, если это смешать и настоять, а потом пить, «убивающие быстро» становятся вялыми, если едят такое мясо, и их легче уничтожить. Такой напиток пьют старики и смертельно больные, чтобы потом их тела съели «убивающие быстро» и отяжелели, не смогли бы прыгать, как кенгуру, тогда можно сражаться с ними относительно на равных. Хотя проходит не одно поколение, и не один десяток жизней заберут «бывшие люди-сейчас – не-люди-не-живые-убивающие-быстро», пока последнему из них не раздробят голову и последняя же ящерица, корчась, не забьется в огне…
Джон вновь возвращается из далеких времен туда, на поляну возле Улуру. Уже утро, костер почти потух. Голова трещит, как после перепоя, но тогда он еще не знал, что такое перепой. В ней почти ничего не сохранилось от того, что он видел ночью, так, смутные обрывки – охота… звери… смерть… Так что до сегодняшнего дня все это находится в какой-то далекой глубине как нечто необходимое, но в целом – сейчас ненужное. Масса его сородичей так и прожили жизнь, не использовав никогда эту память и эти знания. А вот ему, похоже, придется вспомнить все…
Джон присел над умирающим Эдвардом. Тот шептал:
– Иностранец, с бумажником, он умер и ожил. Он укусил Тедди… и еще нескольких. Тедди ничего не понял. Он разъярился и ударил русского в висок… убил его… а потом испугался и увез его хоронить в пустыню, а потом все началось здесь… Я успел разбить головы четырем, пока меня не укусили. Но Тедди теперь «убивающий быстро»… Это теперь по всему миру – радио говорило… – Эдвард зашептал что-то совсем неразборчивое, глаза его уставились в точку куда-то за спиной Джона. Пару раз он глотнул воздух и медленно вытянулся. Джон Наматжира перевернул его на живот и принялся ждать – откуда-то он знал, что надо обязательно дождаться воскрешения Эдварда. Наконец Эдвард зашевелился, и Джон двумя ударами своего старого молотка расколотил ему затылок. Подтащив Эдварда к краю шахты, он столкнул тело вниз. «Может, твой скелет когда-нибудь тоже станет опаловым», – подумал Джон.
Следом за телом Джон швырнул вниз и недопитую бутылку пива – пить теперь будет некогда, да и с «убивающими быстро» лучше встречаться на трезвую голову.
Сжимая в руке свой молоток, Джон направился к поселку, пригибаясь, совсем как на охоте, так, как его учили в племени. Мешала хромота. По поселку бродило несколько оживших мертвецов, но их Джон не опасался: скрытая память услужливо подсказала, что до тех пор, пока они не съели мяса весом в несколько фунтов, они так и останутся медленными. Еще несколько трупов, по-видимому, убитых Эдвардом, лежало в разных концах улицы. Этих уж точно не надо бояться. Вот Тедди – другое дело… Над одним из домиков мелькнула быстрая тень, и Джон замер, как и положено настоящему охотнику австралийской саванны. Тедди и при жизни был довольно-таки здоровым мужиком, а сейчас, нажравшись человечины, стал еще больше. Поводя уродливой мордой из стороны в сторону, Тедди, вернее, та тварь, что была им когда-то, сидела на крыше одной из хибар и, казалось, прислушивалась к творящемуся внутри. Из домика донесся детский плач, внезапно быстро оборвавшийся, но Тедди этого хватило – он вцепился рукой с короткими толстыми когтями в лист кровельного железа и оторвал его так же легко, как, бывало, живой Тедди срывал кольцо на банке с пивом. Внезапно изнутри грохнул выстрел, и Тедди громадным прыжком метнулся с крыши в сторону. Мертвецы, тупо бродившие по улице, потянулись на выстрел и принялись колотить руками в дверь и маленькое окно. Наверное, там Элизабет и мальчик, подумал Джон. У Элизабет есть ружье, но долго ей не продержаться – рано или поздно она отвлечется на мертвецов снаружи, и Тедди попадет-таки внутрь. И кроме того, мертвым не нужно ни спать, ни отдыхать, ни есть, ни пить, – а живым все это надо…
«А чего ты вообще решил спасать этих белых? – внезапно ожил внутренний голос. – Разве не они заняли земли твоих отцов? Разве не они убивали твоих сородичей, травили их, как диких зверей? Травили в самом натуральном смысле – ядом, потому что туземцы ведь не люди? Разве не они загнали уцелевших в резервации? И разве не твоих родителей, Джон Наматжира, они отняли в свое время от их родителей, чтобы воспитывать их отдельно, в интернатах – о, из самых лучших побуждений, чтобы приобщить дикарей к культуре, «забыв», правда, дать им потом хотя бы гражданство, как забыли они дать его и тому, знаменитому Наматжире, – даром, что он получил медаль из рук королевы…» Джон стиснул крепкие зубы. Все это было правда. И все же ни один человек не заслуживал участи быть сожранным «убивающим быстро». И кроме того, Элизабет дала ему бутылку пива. А Уильям никогда не смеялся над ним, даже когда это делал его отец… А когда там, в Афганистане, его подстрелили в колено, белый Нед Лепски тащил его, черного Джона Наматжиру, вовсе не потому, что он был лейтенантом. И не белые дали ему в руку бутылку с виски, когда его комиссовали из армии. Да и вообще сейчас, если это правда насчет всего мира, живым лучше держаться вместе, какой бы они ни были расы и цвета кожи… Голос хрюкнул что-то неразборчивое и заткнулся.
Посмотрев по сторонам, он увидел грузовичок с крытым кузовом, на котором Тедди ездил в город за покупками. Рядом стояло еще несколько машин, но Джон решил проверить сперва его – в пустыне лучше иметь что-то более проходимое, нежели легковушки. Оставалось, правда, еще надеяться на беспечность Тедди, привыкшего оставлять ключи в замке зажигания, поскольку красть машину посреди пустыни было совершенно некому и незачем. Джон осторожно прокрался к пикапу и, присев возле него, проверил, открывается ли дверь, – та отворилась. Нелегко, но отворилась, и Джон тайпаном проскользнул внутрь. Ключи были в замке, но, прежде чем завести машину, Джон пошарил в ящике для документов – так и есть, Эдвард не соврал тогда, когда клялся, что видел, как Тедди клал в ящик пистолет. Кольт в глубине ящика даже не нагрелся, и холодок металла приятно освежил ладонь, когда Джон проверил – заряжена ли «пушка» Тедди. Ну вот теперь, наверное, пора… Джон осторожно приподнялся на сиденье: мертвяки по-прежнему колотились в дверь – щели там были здоровенные, и они реагировали на движения внутри домика. А может, и на запах живых людей. Сколько их? Трое. Так, теперь, чтобы не терять потом времени, он открыл противоположную, левую дверь, ну пора… Джон повернул ключ в замке, мотор завелся сразу – Тедди все же за машиной смотрел. Резко рванув с места, Джон постарался набрать скорость побольше и сбил бампером одного из ходячих мертвецов – старого Эйба, просидевшего здесь двадцать лет. Раздался противный хруст, ноги Эйба исчезли под капотом. Двое остальных мертвецов не торопясь повернулись в сторону Джона, и он всадил каждому по пуле в голову.