Златоград
Шрифт:
— А-а-а… — протянула Лира смущенно. — Но остальное-то, надеюсь, твое?
— Мое, мое, сто процентов мое, — заверил поэт.
— Ну и слава Богу, — успокоилась Лира. — Там были и другие, тоже неплохие метафоры.
В это время дождь кончился, выглянувшее солнце ударило по стеклам золотыми лучами. Солнечные зайчики забегали по стенам кафе, отразились в люстрах, засверкали на столовом серебре и зеркальном боку кофейника, стоявшего посреди их стола.
— А мне про клещи понравилось, — сообщил Амур, прищурив от солнца один глаз. — Как они там хватают своими стальными зубами… Хвать только… Хвать! — Он сделал рукой резкое движение и его пустой стакан полетел на пол и разбился вдребезги.
Чтобы его не ругали, он поспешил напомнить собравшимся, что посуда бьется к счастью.
— Дядя Стёпа, а вы знаете, как клещи хватают за пятки? — спросил Амур. — Или за череп?..
— Нет, — честно признался поэт Одинокий.
— А я знаю… — ответил мальчик.
— Опять воображение? — высказала догадку Лира, но почему-то очень серьезным тоном.
— Нет, на этот раз из практики. Так сказать, самый что ни на есть суровый эмпиризм. Вы, дядя Степа, в гинекологическом кабинете не бывали, а там интересно… Берутся, значит, щипцы и — …
— Стоп, стоп, Амур! — поспешно воскликнула Лира. — Сейчас поэт Одинокий прочтет нам еще что-нибудь. Просим, просим…
— Только чтобы с юмором, — заказал Амур.
— Хорошо, — согласился поэт Одинокий. — Вот из моего раннего, антиалкогольного цикла. Это я как-то вышел на балкон и сочинил такие стихи:
Ночь. Музыка плывет чуть слышно где-то вдалеке, И миллиардов звезд невидимый разлет, И лунный свет купается в реке. Курю и ощущаю горечь никотина. Во тьме уснули здания. Мычит в канаве пьяная скотина, Он тоже житель мирозданья. Встань, жертва гастронома! Не верь, что истина в вине. Чем спать в грязи, уж лучше дома С любимой быть наедине.— Молоток, дядя Степа! — похвалил поэта Амур. — Смешно. А кто там мычал в канаве?
— А пес его знает, — ответил Одинокий и, спросив разрешения у дамы, налил себе в бокал остатки шампанского.
— Давай еще, — потребовал мальчик. — И про юмор не забывай.
Поэт выцедил из мелкого бокала светлую шипучую жидкость, вытер рот бумажной салфеткой и продекламировал из очень раннего себя:
Еще барыги продают кроссовки, Еще на свете много суеты. И почему вот эти вот красотки Идут с тобой, и я — не ты? А ты — не я, стихов не сочиняешь, Не знаешь этот тяжкий труд. Корпишь над строчками, слезу роняешь, А ими ж…у подотрут.— Фи, Степан, — сказала Лира. — Такое… при маленьких…
— Пустяки, — махнул рукой Амур. — Пушкин еще не то отчебучивал… И потом, я же сказал, что не маленький уже… Меня, знаете ли, голой задницей не удивишь. Нам, ежам, все нипочем.
— Интересно, — удивился Степан, — какие же произведения Пушкина ты читал?
— Ну, эту, как её?.. Гаврилиаду, вот…
— Гаври…илиаду, — поправила пацана начитанная Лира, и смутилась. — Гавриилиада. С намеком на «Илиаду» Гомера.
— Ага, усек. Ну вот… Только сам я её не читал, а слушал. Один пацан на сходке выступал. А кто этот Пушкин? Он правда такой крутой?
— Круче не бывает, — ответил поэт. — Пушкин, брат ты мой, это Бог поэтов. Сходи в библиотеку, возьми томик его стихов и почитай. Потом поговорим.
Тут к Степану подошла некая экзальтированная особа средних лет, с лихорадочным блеском в глазах, наклонилась к его уху и свистящим шепотом спросила:
— Простите, как ваша фамилия?
— Дени… то есть, Одинокий моя фамилия, — ответил поэт, запинаясь и недоумевая. — Степан Николаевич… поэт-металлист.
Особа выпрямилась, принимая позу богомола, затем, устремив в зал свой горящий взор фанатика, громко захлопала в ладони. Когда на нее обратили внимание, она выкрикнула пронзительным голосом:
— Прошу внимания! Дорогие друзья, сегодня у нас в гостях присутствует известный поэт-медалист — Николай Степанович Одиноков!
Раздались жидкие аплодисменты. Степан недовольно поморщился из-за того, что эта баба все переврала и вдобавок низвела его до собачьего уровня. Ведь это собаки бывают медалистами. А, черт с ней, мысленно махнул рукой поэт Одинокий.
— Разрешите вам его представить, — особа схватила «известного поэта» под мышку и вытащила на пятачок. — Вот он какой… — сказала она, глядя на гостя снизу вверх. — Красавец-мужчина… Давайте поаплодируем ему и попросим почитать свои стихи…
Особа вновь гулко захлопала в ладони и сказала приторным голосом, с этаким повизгиванием: «Просим, просим», — каким говорят дрессированной собачке: «Служи, служи».
Посетители недружно поддержали просьбу распорядительницы. У Степана от волнения опять пересохло горло, словно выпитое шампанское улетучилось из его организма вместе с пузырьками газа. Он сухо откашлялся, поправил галстук, поискал глазами и руками микрофон и, не найдя его, довольно громко сообщил присутствующим, что он, собственно, никогда раньше не выступал публично и посему заранее просит прощения у почтеннейших слушателей, ежели что не так… И задумался, что бы такое почитать, но ничего не мог вспомнить. В голове была совершеннейшая пустота, сравнимая с космическим вакуумом. «А вот это провал», — подумал Степан голосом Штирлица, чувствуя, как похолодели кончики пальцев.
— У нас сегодня зеленая неделя экологического месячника, — прошептала ему в ухо распорядительница, — так уж вы, пожалуйста, что-нибудь на грин-тему…
В голове у Степана словно зажглась лампочка и осветила вполне видимый текст. Он с облегчением вздохнул и сказал: — Я прочту из зеленого цикла…
Он сделал шаг вперед и, уставясь остекленевшим взглядом на дальнюю деревянную стойку с растениями, за которой обычно сиживал Коля-дурачок, начал на удивление ровным голосом:
Над мягким асфальтом колышется зной, Оазис, прохладой меня успокой…<…>Дочитав до конца, он умолк и отступил назад в незримую тень, зал разразился дежурными аплодисментами. Степан вернулся на исходную позицию и поклонился публике, поймав себя на том, что делает это почему-то по-японски. Он мельком взглянул на своих. Лира улыбалась. Амур держал большой палец кверху, как патриций, дарующий жизнь любимому гладиатору. Губы мальчика двигались с преувеличенным старанием. По артикуляции поэт понял, что от него ждут юмора.
— Апокалипсические стишки! — почти развязно объявил поэт Одинокий и, глядя в потолок и взвинчивая себя и публику гипнотическим взмахом кулака, врезал стих, стремясь подражать агитационной манере Маяковского:
Брызжут дезодорантом подмышки! Волосы крепят лаком! Глупые крохотные мышки, Что любят жить со смаком! Одной лишь жить минутой, не думая порой, Что небо вдруг разверзнется озонною дырой! И вымрут мышки глупые и высохнет земля. И все споют прощальное: Траля, ля-ля, ля-ля!Степан купался в шуме аплодисментов, болтая руками возле пола. Его не освистали, его приняли, это было приятно. «Нам сладок яд рукоплесканий. Сам Пушкин не чурался их, — подумал поэт, привычно трансформируя мысли в стихи. — Сор поднял с пола без исканий. Вот так рождается наш стих».