Чтение онлайн

Но что?

Все так же стоя у окна, Миша достала из кармана телефон и набрала номер. Это было не по правилам, не совсем по правилам: учитывая разницу в два часа, во Франкфурте – глубокая ночь, и лучше дождаться утра, чтобы совершить звонок. Именно так и поступила бы Миша, если бы находилась у себя в Германии. Но сейчас она была в России – самой неправильной (к сожалению или к счастью) в мире стране. И она не хотела ждать ни минуты.

Миша успела досчитать до двадцати, прежде, чем на том конце сняли трубку.

– Это я, Томас.

– Рад слышать, комиссар, – голос у Томаса был вовсе не радостный – сонный и недовольный. – Как вы там?

– Жду обледенения, но пока термометр показывает плюс двадцать один выше ноля.

– Там есть термометры?

– И даже «Харлей-Дэвидсоны». Мне нужно собрать сведения об одном человеке и как можно быстрее.

Наконец-то он оживился!

– Диктуйте имя.

– Катя Азимова. Возможно – Кати Азимофф. Русская модель. Около двух-трех лет назад работала в Европе. Найди по ней все, что сможешь.

– Постараюсь.

– И еще. Найди все, что есть, по Вернеру Лоденбаху.

– Лоденбах, ага. Тот самый мутный тип и промышленный шпион? – у Томаса оказалась хорошая память.

– Да.

– Мы снова в деле, шеф?

– Мы снова в деле.

Томас давно отключился, а она все думала об Айди. Не как о бывшем возлюбленном, который цинично использует женщин, а как о карточном игроке. Человек, мгновенно просчитывающий любые комбинации и умеющий блефовать, не мог так бездарно оказаться на прозекторском столе.

В любой реальности.

…С утра Мандарин вел себя странно.

Вернее, странности начались еще вечером, когда капитан Литовченко и полицейский комиссар Нойманн собрались в квартире Вересня, чтобы устроить очередной, второй по счету, «брэйнсторминг». Бенефициаром вечера был сам Вересень, принесший новые сведения о двух девушках – Кате Азимовой и артистке ТЮЗа Даниловой.

После ухода из злополучной коммуналки на Воскова, он успел еще заскочить в Театр Юного Зрителя, чтобы получить дополнительную информацию о пропавшей месяц назад Марине. Театральный сезон еще не начался, и в театре было не так уж много народу. А из тех, кто мог предоставить интересующую Вересня информацию (актеры, режиссеры, завлит, на худой конец – директор) – и вовсе никого. Это была лишь досадная остановка, незначительная помеха; в конце концов, разжившись здесь нужными адресами и телефонами, Вересень достал бы всех нужных ему людей в течение суток. Но эта остановка немного портила так удачно складывающийся день.

Скорее для проформы, он разговорился с вахтершей, охраняющей служебный вход в театр. Вахтерша представляла собой гремучую смесь из Перебейносихи, «Зой» и хорошо знакомого Вересню Цербера из бассейна Олимпийского резерва «Заря». Того самого, что вечно был недоволен «полосканием писек».

Гремучая смесь откликалась на имя Серафима Никифоровна, и Вересень отнесся к ней с крайним уважением и даже почтением, как будто СерНик была не простой вахтершей, а, как минимум, Чрезвычайным и Полномочным послом при ООН. Как показывал его предыдущий опыт, только таким способом можно укротить всех, без исключения, Серафим Никифоровных. Они поговорили о погоде (которая была, несомненно, хуже погоды тридцатилетней давности), и о театре (который был, несомненно, хуже театра тридцатилетней давности), – и лишь потом Вересень свернул на нужную ему тему.

– А что, Серафима Никифоровна, есть у вас в театре артистка Марина Данилова?

– Есть такая.

– И как? Хорошая?

– А никакая, – СерНик отличалась завидной лаконичностью.

– Вы ее видели на сцене?

– И без сцены все ясно.

– Да что вы говорите!

– А вот смотри. Бывает она здесь редко. С прошлой весны я ее раза четыре видела. Что это означает?

– Что?

– Что ролюшек у нее негусто. Стало быть, в репертуаре активно не занимают. Она девка интересная, красивая даже, а все равно ролей нет. Как актриса не тянет. Понимаешь?

– Может, палки в колеса вставляют таланту? Не дают развернуться?

– Нет. Кому талантливому палки в колеса вставляли, давно ушли. Сейчас-то есть куда. Кино, телевизор, сериалы всякие. Ну и в другой театр можно. И в антрепризу.

– Что же она не уходит, если ролей нет?

– Откуда же мне знать? Может, ушла уже. Говорю же, давно не показывалась.

– Может, знаете, с кем она здесь близко общалась? Дружила и… вообще?

– Про «вообще» не скажу, – СерНик пожевала сухими губами. – Свечку не держала. А дружить она ни с кем здесь не дружила. В попойках не участвовала. Сама пришла – сама ушла.

– А к ней никто не заглядывал? Какие-нибудь знакомые не из театра?

– Нет.

– И на выходе никогда не поджидали?

– Поджидают тех, кто в главных ролях занят. И то – не всегда. Прошли те времена, когда в театр, как в храм, ходили, – СерНик была явно из тех, кто придерживался мнения, что раньше вода была мокрее и сахар слаще.

– Что верно, то верно, – поддакнул Вересень.

Он уже совсем собрался уходить, и даже направился к двери, когда вахтерша окликнула его.

– Погоди. Чего вспомнила…

– Чего? – в один прыжок Вересень снова оказался у расхлябанного турникета.

– Крутился тут один парень этой весной. Артистку Данилову поджидал. Тоже, видать, актер.

– Откуда вы знаете?

– Ну, милый… Я в театре сорок пять лет служу. И актера по повадкам всегда узн'aю.

– Это как? Повадки особенные? Специальные?

– Особенные. Актер слишком много шуму производит. На себя одеяло тянет, даже когда не на сцене. Речь поставленная. «Подает себя», как у нас говорят.

– Тот парень тоже… «подавал»?

– Все больше хамил. Потому я его и запомнила. Поначалу хотел в театр прорваться, к актрисе Даниловой. Я бы, может, его и пустила, но не люблю, когда неправильно разговаривают. Права начинают качать. Люблю людей вежливых и внимательных. Если бы ты мне просто корочки сунул – я бы с тобой и двумя словами не перемолвилась, будь ты хоть прокурор, хоть черт лысый, хоть кто.

Вересень мысленно вынес себе благодарность за правильный подход к служительнице храма искусства – с занесением в личное дело.

– И что тот парень? Ушел?

– Не сразу. Звонить начал. Сначала, видать, Даниловой, но та трубку не взяла.

– Почему вы так решили?

– А он как раз по этому поводу и ругался, а уже потом внаглую прорываться начал.

– А потом?

– Позвонил еще одному типу и тоже ругался. Собирались-де они спектакль ставить, да тип их подвел, запил и не явился. И по фамилии типа обзывал – Лапоногов. Тут-то я и скумекала – не тот ли Лапоногов, который Колька? У нас в театре служил, но по статье уволили за пьянку года полтора назад. Пил он как лошадь, но актер – от Бога. Талантище, что и говорить. Жалко парня, пропал ни за грош…