Чтение онлайн

Все, что говорил тогда Добрыня, я понял спустя небольшое время на собственной шкуре. Но буквально через несколько часов после нашего разговора моя вера в людей и командиров умерла навсегда. Всю дорогу меня терзало смутное сомнение, поэтому кроме оружия, которое было у нас с собой, у меня были метательные ножи, которые крепились на внутренней стороне запястья. Эти ножи мне подарил Заур на годовщину свадьбы со словами, что когда-нибудь они могут спасти мне жизнь. И показал мне свои, что он их никогда не снимает и никому не показывает, кроме людей, которым верит, как мне. Я не носил эти ножи постоянно, как Заур, так как не очень любил этот вид оружия, но вот именно в этот раз я их одел. И именно это спасло жизнь мне, как и предсказывал Заур, и не только мне, но и Николаю, правда, к сожалению, мы потеряли Петра.

Гибель моей веры в людей произошла одновременно с гибелью Петра. Когда мы нашли пещеру, вынесли из нее ящик с деньгами и понесли его к пикапу, я заметил движение Добрыни к кобуре и понял, что происходит. За время, пока летел первый нож, он успел выстрелить четыре раза и три пули попали в головы троих. Двух его людей и Петра. Четвертая пуля была выпущена в тот момент, когда нож уже входил в горло Добрыни, и потому он чуть дернул рукой, это спасло жизнь Николаю. Пуля вошла в плечо правой руки. Еще один из людей Добрыни, видимо, знал о его планах, так как тоже тянулся за пистолетом. Второй нож воткнулся в его горло прежде, чем он успел это сделать. Николай недоуменно схватился за плечо, смотря на пять трупов, которые лежали рядом с пикапом. Проводник, который в это время сидел за рулем, выскочил с автоматом и тоже застыл в недоумении.

– Что это было? – с

просил Николай, удивлено глядя на трупы. Боль еще не накатила до его мозга, и он был просто удивлен.

– Да все очень просто, мы уже перестали быть нужными, а семь плохо делится на такое количество народу. А я еще думаю, зачем он вторую машину оставил на въезде в долину. Он не собирался ни с кем делиться.

– Вот падла, – сказал Николай и осел, прижавшись спиной к пикапу, стараясь рукой зажать рану, из которой толчками текла кровь.

Я перевязал его и вколол пирамидон из аптечки, чтобы он не потерял сознание от болевого шока. И мы вдвоем с проводником похоронили всех в той же пещере, в которой до этого лежали деньги.

Мы вернулись в Пакистан другой дорогой, оставив людей Добрыни в другой машине в ожидании и недоумении. Про себя я решил, что вряд ли Добрыня оставил бы их в живых, так как он наверняка бы решил замести следы. А я вот решил не трогать их, и, может, именно это оказалось для меня фатальным. Хотя, может, последующие события и не были никак связаны с ними. Но просто дальше моя судьба свернула совсем наперекосяк. Я вернулся в Пакистан и отправил Николая на родину, согласовав с ним легенду, как погиб Петр и где он получил ранение. В нашей легенде, естественно, не было и слова про Добрыню и его людей и про доллары. По долларам я обещал поделиться с Николаем, когда у нас будет такая возможность. Но моему обещанию не суждено было сбыться. Но про это позже. Я спрятал эти доллары в тайнике, а часть отдал Зауру, на что Заур спросил меня:

– Где ты взял эти деньги?

– Это деньги американцев, которыми они финансировали “«духов”» в Афганистане, мы их перехватили.

– Это плохие деньги, Ван! Они меченые все, если они всплывут, мы получим очень могущественного врага. Их нужно отмывать.

Заур был прав, и потому я отдал ему два миллиона с просьбой заняться их отмыванием. А через две недели после моего возращения в Пакистан меня арестовали и посадили в мешок. Мне не предъявили ни единого обвинения, со мной не разговаривали и не вели допросов. Просто в одной прекрасное утро за мной пришли четыре человека, надели мне наручники и отвезли в тюрьму Пешавара, где посадили в одиночную камеру. В которой я сидел год. Я провел год в каменном мешке, без возможности общения. Один раз в сутки в железной двери открывалась дверь, и безмолвный охранник ставил мне еду. Наверное, если писать про этот год, то можно написать отдельную книгу или, точней, инструкцию, о том, как не сойти с ума, находясь с самим собой в течение длительного периода времени. Что я только не делал, чтобы не сойти с ума. Я вспоминал все книги, которые когда-либо прочитал. Я вспоминал всю свою жизнь от начала до конца. Я переживал каждый момент своей жизни. Но заключение мое прекратилось так же неожиданно и молча, как и началось. В камеру вошли четверо, мне надели наручники на руки и ноги, одели мешок на голову и увезли. Я тогда был уверен, что меня везут на смерть. Я ехал и думал, что же там, после смерти. Страха я не испытывал, так как после года в полном одиночестве смерть мне уже казалась хорошим выходом. Я уже планировал разбить голову о стену самостоятельно, еще бы пара дней, и я осуществил бы задуманное.

Но меня не расстреляли и не повесили, меня долго везли, потом посадили в самолет…

Перестройка – Гластность – Горбачев

В самолете с меня сняли мешок и сняли наручники.

– Приветствую вас, Виктор Сергеевич, – п

оздоровался со мной молодой человек.

Я был в грузовом самолете, и самолет явно выруливал на взлетную полосу. Глаза резануло от света, так как в течение года я привык к полумраку камеры, а мешок, который мне натянули, тоже был из очень плотной ткани. Точней глаза не просто резануло, а они просто отказались видеть. Когда с меня сняли мешок, в глазах повисло белое яркое пятно, через которое я не видел ничего. Мозг не мог переварить информацию, от которой он явно отвык. Но минут через двадцать я начал различать контуры и фигуру рядом. Первая фраза, которую я произнес:

– Куда мы летим?

– В Москву, Внуково.

– А что со мной было?

– Вас раскрыли и арестовали. К сожалению, вы не очень чисто вывели напарника своего, и вас вычислили. К сожалению, из-за неразберихи в главке, вас не сразу смогли выменять. Но вам повезло, что вас не расстреляли. Хотя тут не в везении дело, а в содействии вашего тестя Заура.

– А что с ним?

– Ну, с ним все в порядке, и с женой вашей все хорошо, но я думаю, что больше вы их никогда не увидите. Вы теперь персона нон грата, и ваше фото есть во всех таможенных базах.

Этот молодой человек, я даже не запомнил его Ф.И.О. и звание, был консулом в Пакистане, и он меня сопровождал до Москвы. Я не просто был разоблаченным офицером, я еще и был подозреваемым в государственной измене на родине. И хоть мне не одевали наручников и относились с уважением, три месяца меня держали в оперативной квартире с каждодневными допросами. Может быть, если бы меня задержали на год раньше, все бы закончилось гораздо хуже, но это был 1990 год, период, когда СССР трещал по швам, а руководство было полностью парализовано. Но система еще работала, так что мое дело провели полностью, но ковырять сильно не стали. Поэтому мне вручили мою сберкнижку, на которой была очень приличная сумма денег, дали пенсионное удостоверение, вручили парадную форму с орденами и отпустили на все четыре стороны. Я помню, как я вышел в этой самой форме майора в Москве на улице Мосфильмовская, где была квартира, и встал в недоумении. Что делать и куда мне двигаться? Денег на книжке у меня было, по тем временам, очень много, так как я до сегодняшнего дня был на службе и на моей книжке было двадцать пять тысяч рублей, безумные деньги по тому времени. Хотя купить на эти деньги было нечего. Но тогда мне казалось, что это космические деньги и я миллионер. Я снял пятьсот рублей в сберкассе и пошел кутить по Москве. Потом уехал в Киев и там прожил почти месяц. Но потом мне все это надоело, и я поехал в Канев и приехал в Бобрицы. На месте дома моих родителей было пепелище, а вот дом Николая, наоборот, был перестроен. Я зашел к нему в гости и был рад встрече с ним. Николай за год успел обзавестись семьей, жениться, и жена его уже бегала с маленьким Иваном на руках. Как и говорил Добрыня, государство делало все, чтобы мы успокоились и мирно спивались. Николай следовал заветам государства и в день моего приезда нажрался до поросячьего визга. А я как не пил, так и не мог пить. Когда из Николая полезло пьяное говно и обвинение и меня, и страны, и всех на свете во всем, я его вырубил и уложил спать.

Я занялся строительством дома, на месте участка дома моих родителей. Стройка в те времена была увлекательным занятием по поиску материалов. Деньги реально ничего не значили, но вот мои корочки КГБ помогали существенно лучше. Я достал кирпич, цемент и пиломатериалы, и мы вдвоем с Николаем начали строить. Николай был очень рад подвернувшемуся делу и даже бросил пить на время. Правда, хватило его на три месяца, пока мы строили коробку под крышу. А потом он все-таки сорвался. Этому способствовало то, что бесплатная бутылка водки вместе с моим пайком достигла критической массы в его запасах. И когда мы положили последний лист железа на крышу, он решил это отметить. И загудел на две недели. Я не возражал и не мешал ему в этом процессе. Пока он гудел, я искал окна, двери и материалы для внутренней отделки.

А страна тогда кипела и бурлила, шли серьезные процессы, телевизор включать было страшно, так как со всех каналов лилось непонятно что. Но я в то время был в надломе, мне не хотелось вообще ничего понимать. Я фокусировался на своем доме так, как будто это была моя действительная цель. Но на самом деле больше всего на свете я тогда мечтал вернуться к Зарине и к своей семье. Но это было невозможно, от слова невозможно совсем. Пластической хирургии в то время в СССР не было, а та, что была, была вся еще под контролем КГБ. А мое фото реально было во всех таможенных базах, и выезд был невозможным. Я даже не мог ей написать письмо или телеграмму, и поэтому я отвлекался как мог. Я строил дом и старался думать только про него. А когда я достроил дом, СССР прекратил свое существование. А вместе с этим у меня закончились деньги. Мне, видимо, сильно повезло, что я потратил все деньги, так как через какое-то очень короткое время деньги стали стоить меньше бумаги, на которой они были напечатаны. Но в то же время в стране вдруг непонятно откуда начало появляться изобилие товаров. Меня вдруг ни с того ни с сего стал беспокоить вопрос моего пропитания, так как моя повышенная офицерская пенсия вдруг стала копеечной. И хоть государство все так же старалось нас финансировать в первую очередь, все равно на жизнь хватать перестало. Ну и к этому ко всему непонятно откуда повылезали какие-то странные типы, которые стали себя вести крайне нагло и вызывающе. А дальше опять произошло событие, которое стало поворотным в моей жизни. В этот раз ключевым стал Николай. Он все чаще уходил в запой, и денег его семье не хватало катастрофически. Жена его работала на птицефабрике, и он пропивал и ее зарплату, и свою пенсию, а потом искал деньги, чтобы продолжить пьянку. В один прекрасный день он пропил практически все, что было в его доме, и настало время его наград, которые он взял и поехал в Канев. Я не знал, что он туда поедет, я был дома и пытался все еще жить мирно. Но вечером ко мне пришла заплаканная Нина и сказала:

– Витя, Николая убили.

– Как убили, кто?

– Не знаю, сейчас приехал участковый и сказал, что мне нужно ехать на опознание.

Я тогда поехал с ней. История, наверное, банальная. Николай пытался продать свои награды, и, как всегда в таких случаях, он к этим наградам относился совершенно иначе, нежели нумизматы, которых интересовало, какой номер на этой железке, а совсем не твой подвиг, которым ты заслужил данную награду. В общем, слово за слово, и Николай разогнал всю эту тусовку спекулянтов, и отобрал у них деньги, на что они пожаловались каким-то браткам, и те выследили его и всадили нож ему в сердце. Вот так коротко и зачитал следователь рыдающей Нине.