Чтение онлайн

— Если ты вздумаешь туда идти, я пойду к преподам. Поняла?

— В самом деле пойдёшь? — спрашивает барышня, не поднимая глаз.

— В самом деле.

— А знаешь, — говорит она, — а я думала, ты за Лёшку горы свернёшь. А раз ты так, значит, я тебе всё-таки дороже.

О женщины!..

— Дурочка. Конечно, дороже.

— Сам дурак…

Ты дурак, джедай, а твой лучший друг — белый кролик. Настоящий кролик, и в перерывах между уроками магии он вылизывает учителю лакированные ботинки — хороша картинка, джедай? А ты живёшь в комфорте и уюте, обиженный на своих преподов за вполне заслуженные розги, — ведь так, джедай?!

"Я, рыцарь-джедай, окончательное и бесповоротное беспомощное дерьмо…"

Андрей трёт виски, пытаясь отбросить прочь ботинки и клетки. Терзания не помогут — ничему не помогут. Нужно решать то, что можно решить сейчас. Ольга. Здесь и сейчас. А потом — потом он раскинет иголками и булавками, разложит по полочкам и сообразит, что делать. Он сумеет. Обязательно! "Я сумею, — думает он, — слышишь, ваше величество?! Джедаи мы или куда?! Вздремнуть бы только нам, джедаям, — часов пятнадцать…"

— Горы сворачивать всё равно придётся, — говорит он вслух. — Но давай уж вместе, звезда моя.

— Только завтра, — просит звезда. — Ну, утром…

— Завтра, завтра, не сегодня?

— Я устала… Слушай, давай кофе попьём. А сыра больше нет? Этот я лучше выкину…

"Именно за этим мы и заперлись в уютной квартирке с шампанским", — думает Андрей, ставя чайник. "Кофе, безумная луна и кофе! Волшебная ночь!.. Но это цена. Цена информации об отношениях Лёши Гаранина и Ольги Заворской… Однако, будь мы женаты, иск смог бы подать и я, верно? А недурная мысль — сбежать и обвенчаться в местном Лас-Вегасе! Адресок вот только добыть…" — думает он, наполняя чашки. "Но кое-что я могу сейчас — здесь и сейчас! Ведь до утра ещё долго…" — думает он, искоса глядя на барышню.

Барышня дует в исходящую паром чашку, на лице её полоски от слёз. И капля-кораблик в маленьком ухе, и профиль, безупречный даже в обманчивой полутьме… Треск свечки, жёлтые блики на тонком фарфоре, и шоколад, и свежие простыни, и до утра ещё вечность, о ноябрь, тайный соратник!.. "Только бы не напугать её", — думает мужчина, а барышня выхватывает из-под ножа почти прозрачный ломтик сыра. "Я так хочу её, но надо выпить, сначала ей нужно выпить…" — думает мужчина.

Он не знает, что барышня тоже пришла сюда по расчёту. Она сделала всё, что могла, за эту неделю — и ничего не добилась. Она вознеслась на седьмое небо, увидев ключи от пустой квартиры. Она влюблена — влюблена всерьёз, а драгоценное время уходит. Глупый пират, мальчишка, малявка, режет сыр и не пытается даже поцеловать её! "Но я успею, — думает она. — Не знаю как, но всё равно успею, только сначала мне нужно выпить…"

Во рту очень горько от кофе. Ольга отодвигает чашку и шуршит фольгой шоколадки.

— Не растаял? — спрашивает Андрей. — Давай в морозилку кину. Шампанское-то будем?

— Будем, — говорит Ольга и протягивает ему чёрный квадратик. — Растаянный вкуснее, попробуй.

— На брудершафт? — предлагает Андрей, отламывая ещё кусочек.

"Не спешить", — думает он, пробуя на вкус испачканные шоколадом пальцы. "Я сейчас с ума сойду…" — думает он, пробуя испачканные шоколадом губы. "Не торопиться, — думает он, — я её испугаю…" Но она не пугается, но она не пугается даже вот так, и шампанское они открывают уже в комнате, полураздетыми.

Пробка бьёт в потолок, холодная струйка, пролитая на грудь, скомканное в ногах одеяло — и чернила наглого редактора исчезают со сценария бесследно. Сценарий продуман, безупречен, отточен до движения, до слова… Но в какой-то момент желание наступает расчёту на пятки. Желание обгоняет — легко, играючи, одним рывком.

"Да! — смеётся ноябрь. — В свете безумной, безумной луны расчёт неуместен, расчёт не нужен!"

Инквизитор, искуситель, ненавистник догматов, он смеётся впустую. Его не слышат — ни девочка, которая боится только жуков, ни мужчина, едва не забывший, что с ним — девочка.

Время спустя Андрей распахивает настежь балконную дверь, и тень белого единорога выскакивает прочь из квартиры. "А ведь я не выпил ни капли, — думает Андрей, провожая тень блаженным взглядом. — Если не считать собранное губами с её груди… С её ключиц, с той ложбинки — в свете луны, мой ноябрь!.. Я пьян моей девочкой… Я вижу единорога, потому что она теперь моя! — понимает Андрей, смахивая с себя серебристые волоски единорожьей гривы. — Я сделал это! Мы… Мы сделали ночь даже лучше, чем я хотел, и теперь я могу выпить — в память единорога! Победа за нами! Но на месте единорога я наподдал бы победителю на прощанье! Копытом по голому заду — и рогом, рогом!.."

— Глоточек вина, сударыня? — спрашивает он, возвращаясь к постели. — На брудершафт?

— Не соблазняйте, сударь…

— Вы разбиваете мне сердце, сударыня!

"Ты разбиваешь мне сердце, сударыня, ты разбиваешь мне сердце, и я умираю от счастья, я так люблю тебя, wind of change дует нам в лица из балконной двери, но ты засыпаешь в моих руках, я буду хранить твой сон, звезда моя, я не сомкну глаз…"

Бокал шампанского действует на него, как стакан водки. Натянув на затихшую звезду одеяло, мужчина не смыкает глаз от силы минуту. Мужчина проваливается в долгожданную сладкую тьму, но ноябрь, его тайный соратник, остаётся на страже. Продолженное вчера, уходящее завтра — в одном теле, в одной голове, в одной душе, и в сонный морок, сработанный чёрной белкой, падает мальчик.

Убийство частицы "бы": контрольный выстрел.

Андрею снится всё тот же двор тридцать четвёртого квартала, неизменного во всех ипостасях, во всех мирах, во всех снах.

Андрей спускается по ступенькам подъездного крыльца. Чёрный Шевалье ждёт его, прислонившись к двуствольному тополю, и салютует шпагой. Шпага, чёрный плащ, широкополая шляпа — сомнений нет, это он. И Андрей идёт за ним к склону Пионерской Горки. Во сне Горка начинается там, где кончается двор, — сразу после кустов смородины. На Горке лежит снег, и внизу — не глухая стена теплицы, не крыши дач и не дорога к пляжу. Пригорода из мира гимназии там тоже нет. Снег и пустошь: Норвегия, а может, ледяные пустыни далёкой звезды.

Взмах шпаги — и у подножия Горки вырастает замок, железный, мрачный, великолепный. Он ощетинен башнями. Шпиль центральной расходится шестью зубьями — словно корона. Светлячок, зелёный и яркий, вылетает из короны, садится на протянутую ладонь Шевалье, свешивается между пальцев концами банта.

— Вы забыли забрать это, — говорит Шевалье.

Ленточки трепещут — в морозном, безветреном воздухе, и Андрей делает шаг вперёд.

— Не так просто, рыцарь, — говорит Шевалье, — ты мне должен.

Щит. Нужно отдать ему щит. Андрей оглядывается по сторонам, но щит — серебряный, выпуклый, круглый — остался дома, крышкой для стиральной машинки. И под ним нет абрикосовой косточки, руны, руны в золотой оплётке на порванном шнурке-сухожилии.

— Теперь это мой талисман, — говорит Шевалье, сжимая бант в кулаке.

Чёрная белка, невидимая Андрею, отчаянно пытается выцарапать его слова из пределов морока.

— Ты должен мне, рыцарь, — говорит Шевалье. — И тебе придётся служить мне!