Чтение онлайн

Аскер стоял у перил, опираясь на них обеими руками. Бран сидел на ступенях, вытянув ноги, и его руки, покрытые ссадинами и занозами после утренней стройки, лежали на коленях ладонями вверх, открытые, как у человека, которому нечего скрывать. Кирена стояла чуть в стороне, привалившись к столбу навеса, и молчала.

Варган пришёл сам.

Я услышал его раньше, чем увидел: неровный стук палки по утоптанной земле, шаг-стук, шаг-стук, и в этом ритме была та же упрямая размеренность, что и в ритме его сердцебиения.

Его появление изменило совет. Аскер выпрямился. Бран убрал ноги со ступеней. Кирена повернула голову. Даже я, стоявший у стены с черепком в руке, почувствовал, как воздух стал плотнее, как будто пространство сжалось вокруг этого человека с палкой и небритым лицом, и то, что было рабочим совещанием, стало чем-то другим.

Варган сел на верхнюю ступень и положил палку рядом. Посмотрел на каждого из нас по очереди.

Бран заговорил первым.

— Они стоят, — сказал он, и его голос был ровным, — Стоят и ничего не делают. Тридцать шагов от стены. Как бараны, потерявшие пастуха.

Он поднялся со ступеней и сделал шаг вперёд, к перилам, и его тень упала на двор.

— Вот что я думаю, — продолжил он, и было видно, что он думал об этом не минуту и не час, а всю ночь, ворочаясь на своей шкуре и слушая скрежет, который теперь замолчал. — Тридцать шагов. Без оружия. Без воли. Три копейщика, десять ножей, полчаса работы и их больше нет. Всех двадцати семи.

— Двадцать восемь, — поправил я.

Бран отмахнулся.

— Двадцать восемь. Не важно. Важно, что они сейчас — слепое, глухое мясо, которое стоит и покачивается, и если мы не воспользуемся этим, пока мазь держится, то завтра придут ещё пятьдесят с юга и сто с севера, и тогда будет поздно. Тогда мы будем сидеть за стеной и слушать, как двести рук копают нам могилу.

Он повернулся к Аскеру.

— Староста. Ты же понимаешь, что я прав.

Аскер не ответил сразу. Он смотрел на Брана, и его лицо было неподвижным, но глаза работали — видел, как они сужаются, как зрачки перебегают с Брана на меня, с меня на Варгана, с Варгана обратно на Брана, и за каждым движением стоял расчёт.

— Лекарь, — сказал Аскер. — Говори.

Я отлепился от стены.

— Каскадная тревога, — сказал я, и это словосочетание, которое ещё две недели назад не существовало в языке этих людей, теперь было понятно каждому, кто стоял на крыльце, потому что они видели, что случилось после сожжения пяти тел. — Каждый раз, когда узел сети уничтожается, он отправляет импульс — сигнал тревоги. И этот сигнал ускоряет армию. Мы уже убедились: пять тел и колонна с юго-востока сократила путь вдвое. Теперь представьте двадцать восемь импульсов. Одновременно.

Бран повернулся ко мне, и в его глазах не было злости — было нетерпение.

— Лекарь, я слышал тебя в прошлый раз, но тогда обращённые стояли у стены. Сеть видела деревню. Знала, куда послать подкрепление. А сейчас? — Он обвёл рукой двор, стены, тишину за ними. — Сейчас стена невидима. Для них нас нет. Мы убьём двадцать восемь слепцов и импульс уйдёт в пустоту. Адреса-то нет. Некуда идти.

Я замолчал на секунду, потому что аргумент был весомым. Бран мыслил логично в рамках той информации, которую имел. Проблема была в том, что он не видел решётку.

— Адрес есть, — сказал я. — Координаты. Каждый обращённый знает, где он стоит, относительно каждого другого. Импульс несёт не просьбу о помощи, а местоположение. «Я здесь. Я уничтожен. Приходите сюда». И маскировка стены не имеет значения, потому что армии не нужна стена — ей нужна точка на карте, и каждый убитый обращённый эту точку передаёт.

Бран сжал челюсти так, что на скулах вздулись желваки, и я видел, как он борется с собой, как сжимаются в кулаки от невозможности ударить.

— Тогда что? — выдохнул он. — Сидеть? Ждать, пока двести тварей придут и закопают нас заживо?

Аскер постучал пальцем по перилам.

— Лекарь говорит, что убивать опасно. Кузнец говорит, что не убивать опасней. — Он помолчал. — А если одного? Если мы убьём одного и посмотрим, что будет? Один импульс явно не двадцать восемь. И если армия не ускорится, мы знаем, что можно продолжать.

Аскер всегда искал компромисс, как торговец ищет цену, которая устроит обоих, и в этом была его сила — он не рубил, а торговался, и чаще всего выигрывал. Но сейчас он торговался с системой, которая не знала слова «компромисс».

Я хотел возразить, но Варган заговорил.

— Пусть попробуют.

Два слова. Тихие, хриплые, и от них по крыльцу прошла тишина, как проходит холод по комнате, когда открывают дверь на мороз. Варган не командовал — разрешал, и это было хуже команды, потому что команду можно оспорить, а разрешение принимаешь, как принимаешь погоду.

Аскер кивнул.

…

Ворота открылись тихо, Бран смазал петли жиром сегодня утром, и створки разошлись с шёпотом вместо вчерашнего скрипа. Тарек вышел первым, за ним двое зелёных с копьями, за ними я.

Бальзам на моей коже был свежим, Горт обновил слой десять минут назад, и я чувствовал его тяжесть на лице, на шее, за ушами, как маску, которая одновременно защищала и душила. Я не собирался подходить к обращённым, ведь моя задача — стоять у стены, рука на корне, контур замкнут, и наблюдать.

Ближайший обращённый стоял в тридцати двух шагах от ворот, я посчитал. Мужчина, вернее, то, что когда-то было мужчиной: широкие плечи, разорванная рубаха, руки, свисающие вдоль тела, пальцы в земле и засохшей слизи. Он покачивался, и его чёрные глаза смотрели сквозь деревья, сквозь Тарека, сквозь меня, сквозь всё.

Тарек подошёл к нему на пять шагов и остановился. Перехватил копьё. Оглянулся на меня.

Я кивнул.

Удар был быстрым, точным и безжалостным — Тарек бил в основание черепа, где продолговатый мозг переходит в спинной, и остриё вошло с влажным хрустом, и обращённый не вскрикнул, не дёрнулся, просто обмяк и сложился, как куча тряпья, ткнулся лицом в землю и замер.

Импульс прошёл через решётку.

Я почувствовал его раньше, чем увидел результат.

Не к месту убийства — к стене.

Они знали. Импульс нёс координаты не убитого, а того, рядом с чем он стоял — стены. Маскировка работала, но сигнал тревоги был громче. Как сирена перекрывает шёпот, как крик боли заглушает колыбельную. Сеть получила два противоречивых сообщения: «здесь пусто» и «здесь убили нашего» и выбрала то, что считала важнее.

Обращённые пошли к стене тем же медленным, покачивающимся шагом, которым они шли от неё два часа назад. Но теперь они шли обратно, и каждый шаг был уверенней предыдущего, как будто с каждым метром сигнал становился чётче, и к тому моменту, когда первый из них опустился на колени у основания частокола и вогнал пальцы в землю, я уже знал, что тишина кончилась.