Чтение онлайн

— Часы, — сказала Лайна, не поднимая головы.

Я кивнул и пошёл дальше. Я не мог спасти этого мальчика. Серебряный экстракт, который заморозил кокон в мозгу девочки-ретранслятора, требовал дозы, которой у меня не было и не будет. Каждая капля предназначалась для коммутатора.

Мастерская встретила меня запахом трав. Я закрыл дверь, опустил щеколду и постоял секунду, привыкая к тишине. Потом разложил на столе то, что нужно.

Я развёл огонь в очаге, выждал, пока дрова прогорят до углей, и установил горшок на камни. Залил воду, отмеренную ровно столько, чтобы покрыть стебли на два пальца. Потом взял нож и начал резать.

Каждый стебель я рассекал продольно, от основания до верхушки, обнажая сердцевину. Серебристый сок выступал на срезе мельчайшими каплями и тут же начинал окисляться на воздухе, темнея по краям. В прошлой жизни я бы сравнил это с лимфатическим выделением — прозрачная жидкость, которая меняет цвет при контакте с кислородом. Здесь сравнение было точнее: субстанция Кровяных Жил, переработанная корнями серебряной травы в нечто совершенно иное. Иммуностимулятор экосистемы, как я определил его для себя после изучения тайника Наро.

Семь стеблей, разрезанных на четырнадцать половинок, легли в горшок. Вода зашипела, принимая сырьё. Температура — около шестидесяти градусов, я контролировал её, держа ладонь над паром на расстоянии ладони.

И тогда сделал то, чего не делал раньше.

Я обхватил горшок обеими ладонями, прижал пальцы к глиняным стенкам и активировал витальное зрение. Ожидал увидеть мицелий, потому что до этого момента расширенный режим показывал мне только сеть: узлы, корни, каналы. Инструмент для чтения паразита, не больше.

Я ошибался.

То, что открылось перед моим внутренним взором, было не сетью — это процесс. Внутри горшка, в нагревающейся воде, происходила реакция, и «Эхо структуры» показывало её с разрешением, от которого у меня перехватило дыхание.

Серебристые частицы высвобождались из клеточных стенок стеблей медленно, по одной. Каждая частица имела свою «подпись» в витальном зрении. Вода вокруг них была нейтральной, прозрачной для витального зрения, но в ней плавали другие вещества, и я видел, как серебристые частицы сталкиваются с ними, как формируются комплексы: одни активные, светлые, другие мёртвые, тусклые.

Это не магическое зрение и не мистический дар — это ультра-разрешение биологической сенсорики, применённое к химической реакции. Я видел не молекулы, я видел процесс с точностью, которая в моём прежнем мире потребовала бы масс-спектрометра и команды аналитиков.

[НОВЫЙ НАВЫК ОБНАРУЖЕН]

«Резонансная Варка» (Первичная)

Контактный мониторинг алхимической реакции

через расширенное витальное зрение.

Я не стал читать дважды. Вместо этого начал работать.

Температура чуть выше — экстракция ускорялась, серебристые частицы отделялись от стенок стеблей быстрее, но одновременно начинали разрушаться самые хрупкие из них — те, что давали максимальный эффект. Я снизил огонь, убрав одно полено из-под горшка. Температура упала на пять градусов, и разрушение прекратилось, но экстракция замедлилась почти вдвое. Тогда я нашёл точку баланса, ровно между — ту температуру, при которой стенки отдавали содержимое с максимальной скоростью, но активные компоненты ещё не распадались.

Через два часа стебли отдали всё, что могли. В горшке плавала мутная жидкость с серебристым оттенком, и витальное зрение показывало мне два слоя: верхний — балласт, инертные соединения, танины, хлорофилл, растительные волокна; нижний представлял из себя концентрат серебряных частиц, осевших ко дну из-за большей плотности.

Я аккуратно слил верхний слой, стараясь не потревожить осадок. Потом перелил оставшееся в угольную колонну.

За стеной мастерской жила деревня. Я слышал приглушённые голоса и стук топоров — Бран укреплял южную стену дополнительными распорками, и каждый удар отдавался в земле лёгкой вибрацией, которую мой контур улавливал через подошвы. Где-то заплакал ребёнок, и чей-то женский голос зашептал что-то успокаивающее.

Горт появился в дверном проёме. Поставил у порога глиняный кувшин с водой и горсть угля, завёрнутую в тряпку, и ушёл. Я мысленно поблагодарил его за то, что он понимает: во время варки лишние слова, как разговоры с хирургом во время наложения анастомоза.

Фильтрация заняла полтора часа. Я подлил воды в горшок, перелил фильтрат обратно и начал концентрирование. Снова обхватил горшок ладонями, снова активировал «Эхо структуры».

Четвёртый час. Пятый. Мои руки дрожали от усталости. Контур работал на пределе, рубец пульсировал в груди горячо и настойчиво, как предупреждающая лампочка на приборной панели. Но я не мог оторвать ладони от горшка — потеря контакта означала потерю контроля, а потеря контроля на этой стадии означала, что десять минут перегрева уничтожат то, что я создавал пять часов.

Шестой час.

Крик ворвался в мастерскую, как осколок стекла в тихую комнату.

Женский голос — высокий, обрывающийся на верхней ноте, и сразу за ним топот нескольких пар ног по утоптанной земле, и глухой удар, похожий на звук, с которым мешок с зерном падает с телеги.

Загон с красными. Я определил направление мгновенно, ещё до того, как мозг успел обработать информацию. Звук шёл с востока, от перегородки, где полчаса назад Лайна сидела на перевёрнутом ведре.

Мои руки лежали на горшке. Концентрат был на критической стадии — ещё двадцать минут, и активные частицы сформируют стабильные кластеры, которые не распадутся при охлаждении.

Второй крик. Голос Лайны — узнал его по тембру, по той надтреснутой хрипотце, которая появлялась у неё, когда она была на грани. За криком короткая команда Дрена, неразборчивая сквозь стены. И ещё один звук, который заставил волоски на моих предплечьях встать дыбом.

Частота.

Вибрация, которая шла не через воздух, а через грунт, через фундамент мастерской, через мои подошвы, вверх по костям, в позвоночник.

Подросток обратился.

Я стиснул зубы так, что челюстные мышцы свело судорогой, и не отпустил горшок. Двадцать минут. Только двадцать минут. Если Кирена на месте, если Дрен не растерялся, если кто-нибудь из них знает правило, то они справятся без меня. Они должны справиться.

Через стены я слышал всё. Слышал, как что-то тяжёлое упало на доски перегородки — треск ломающегося дерева, судя по звуку. Слышал короткий вскрик, оборвавшийся хрипом. Слышал тяжёлые шаги бегущего человека — крупного, массивного.

Потом удар. Один-единственный, влажный, с тем характерным хрустом, который я помнил из анатомического театра: так звучит кость, когда её рассекают рубящим инструментом. Топор. Кирена.

Тело упало.

Дальше раздался голос Брана — хриплый, задыхающийся. Он примчался откуда-то с южной стены, где укреплял распорки, и теперь отдавал команды: «К костру! Тащи! Не трогать руками, на палках! Живее!»

Горт вбежал в мастерскую. Его лицо было белым, как свежесрезанная берёза, а рот открывался и закрывался, прежде чем из него вырвались слова.

— Подросток, — выдохнул он. — Обратился. Кирена…

Он посмотрел на мои руки, лежавшие на горшке, посмотрел на моё лицо и замолчал.

— Горт, — сказал я ровным голосом, который стоил мне невероятных усилий. — Тело сожжено?

— Бран… Бран несёт к костру.

— Хорошо. Закрой дверь.

Он закрыл. Я держал горшок и считал минуты — пятнадцать, десять, пять.