Чтение онлайн

Вейла ждала у ворот. Далан и Нур уже стояли по обе стороны тропы, оба в дорожных плащах из оленьей кожи, с короткими копьями в руках.

Аскер вышел из-за угла амбара. Без слов пристроился слева от меня и зашагал рядом, заложив руки за спину. Мы прошли мимо колодца, мимо грядок, где поднимались молодые побеги мха, мимо дома Кирены, из трубы которого уже тянулся дымок утренней стряпни. Деревня просыпалась: скрипнула дверь, кто-то из детей пробежал по тропинке, из загона донеслось ленивое блеяние последнего оленя.

На первом повороте тропы, где молодые деревья смыкали кроны в арку, Аскер остановился. Достал из нагрудного кармана маленький предмет и протянул мне на раскрытой ладони.

Костяная бирка — отполированная, размером с два пальца, с выжженным символом: три линии, пересекающиеся в центре и расходящиеся, как корни, расщеплённые ударом. Символ Пепельного Корня.

— Пропуск, — сказал Аскер. — Караванщик, который видел этот знак, поймёт, что ты от нас. Стоит он немного. Руфин раздавал такие своим людям, когда маршрут ещё работал. Большинство потеряны или в чужих руках, но в Узле найдётся пара человек, которые помнят.

Я взял бирку. Кость была тёплой от тепла его ладони, гладкой и лёгкой.

— Спасибо.

Аскер смотрел на меня теми своими спокойными, оценивающими глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.

— Двенадцать дней, лекарь. Ни одним больше.

— Я помню.

Он кивнул. Повернулся и пошёл обратно в деревню, не оглядываясь.

Я поправил лямку сумки и двинулся вверх.

…

Подъём на Ветвяной Путь начинался в ста метрах от деревни, у подножия старого Виридис Максимус, чей ствол уходил вверх, теряясь в зелени, как колонна собора в дыму ладана. В кору врублена винтовая тропа — пологая, шириной в полтора шага, с выбитыми ступенями там, где уклон становился слишком крутым. Работа десятилетий, может быть, столетия: дерево давно затянуло края тропы новой корой, и теперь она выглядела органично, как спиральная жилка на раковине улитки.

Каждые пять метров по вертикали проступала площадка для отдыха. Расширение тропы до двух шагов, иногда с навесом из нарощенной коры. На первой площадке кто-то оставил глиняный черепок с водой, мутной и зеленоватой. На второй следы кострища, старые, месячной давности.

На десяти метрах свет изменился.

Я поднимался последние минуты, глядя под ноги, привычно считая пульс, и когда поднял голову, то замер на полушаге. Полумрак подлеска, в котором я жил полтора месяца, остался внизу, как вода в колодце. Здесь воздух был другим — не серый, а серебристый, пронизанный рассеянным светом, который шёл отовсюду и ниоткуда, как свет пасмурного дня, только теплее. Кроны деревьев на этой высоте переплетались реже, оставляя просветы, и сквозь них пробивались длинные лучи, похожие на прожекторы, прорезавшие зелёную толщу.

На пятнадцати метрах тропа вышла на первую горизонтальную ветвь.

Ветвь была толщиной с двухполосную дорогу. Кора на её поверхности была утрамбована тысячами ног до состояния гладкого, чуть пружинящего покрытия. По краям канатные перила из плетёных древесных волокон, потемневших от прикосновений. Вдоль перил, на расстоянии десяти шагов друг от друга, росли кристаллы крупнее, чем я видел внизу. Каждый размером с кулак, вросший в кору, с ровным голубоватым свечением, которое даже при дневном свете было заметно.

Внизу, в подлеске, кристаллы были с ноготь и светили тускло. Здесь же с кулак. И свет их был не болезненно-зелёным, как у грибов, а чистым, голубым, с лёгкой белизной. Как операционная лампа, подумал я, и от этого сравнения что-то сжалось в груди.

— Шевелись, лекарь, — голос Вейлы сверху, с площадки на двадцати метрах. — Караван уходит через час. Или ты решил полюбоваться видами?

Я поднялся на площадку. Вейла стояла у перил, скрестив руки, и за её спиной открывалось то, к чему совершенно был не готов.

Виридиан сверху.

Зелёное море, уходящее во все стороны до горизонта. Кроны деревьев сливались в сплошной ковёр — неровный, вздымающийся волнами над стволами-гигантами и проседающий в низинах. Кое-где из зелени торчали верхушки Виридис Максимус, как маяки в океане водорослей, и между ними тянулись тонкие нити Ветвяных Путей. На востоке ковёр темнел, там были старые, густые леса, не знавшие вырубок. На западе зелень перемежалась с бурыми пятнами, и я вспомнил карту: там лежала зона, пострадавшая от Мора.

Я обернулся назад. Деревня внизу, как россыпь крошечных огоньков в зелёной тьме — тусклых, едва различимых.

Рубцовый Узел откликнулся знакомым теплом в центре груди. Резонансная Нить была натянута, тонкая, как паутинка, но ощутимая. Камень чувствовал, что Кормилец уходит, но пока не тревожился. Расстояние всего четыреста метров — всё ещё близко.

Резонансная Нить: активна.

Дальность приёма: ~10 км (затухание 80% на максимальной дистанции).

Текущее расстояние до Реликта: 0.4 км.

Пульс: 16.0 уд/мин — стабилен.

Совместимость: 58.9% (без изменений).

РЕКОМЕНДАЦИЯ: избегать контакта с концентрированной субстанцией

минимум 5 дней (осталось 5 из 7).

Вейла уже разговаривала с кем-то — пожилой мужчина в пыльном плаще, с тремя оленями, нагруженными тюками. Попутчик или встречный. Я отвернулся от деревни, поправил лямку сумки и шагнул на Ветвяной Путь.

Мир оказался шире, чем подлесок.

…

Первый день дороги отучил меня от привычки смотреть вниз.

Ветвяной Путь тянулся на высоте двадцати — двадцати пяти метров над землёй, и «землёй» я называю это по инерции, потому что настоящей земли отсюда видно не было. Подлесок снизу выглядел сплошным тёмно-зелёным ковром, из которого кое-где торчали стволы помельче, увитые лозами и грибницами. Ковёр шевелился, дышал, ветви покачивались, тени смещались, и если смотреть слишком долго, начинало казаться, что внизу не лес, а медленное, густое течение.

Сам Путь был шире, чем я ожидал: пять-шесть метров в самых узких местах, а на участках, где ветвь утолщалась перед развилкой, все десять. Кора под ногами утоптана до гладкости половой доски. Мох рос по краям, мягкий и влажный, и заглушал шаги. Канатные перила тянулись по обеим сторонам, где провал был глубоким, и исчезали там, где ветвь примыкала к стволу. Верёвки потемнели от пота и жира тысяч ладоней. Я коснулся одной — на ощупь она тёплая, шершавая, с запахом древесины и чего-то кислого, вроде уксуса.

— Руки не клади на перила, когда идёшь, — сказал Далан, не оборачиваясь. Он шёл впереди, сутулый, с копьём, лежащим на плече, как удочка рыбака. — Привычка для новичков. Перила гниют, а ты привыкаешь опираться. Однажды обопрёшься на гнилую и полетишь.

— Я заметил.

— Нет, не заметил. Ты только что за неё схватился.

Справедливо. Я убрал руку.

— Фотохимия. Кристаллы накапливают свет днём и отдают ночью. Чем выше, тем больше света проходит через кроны, тем больше запас. На уровне Кроны они горят как факелы, здесь вполовину. В подлеске сущие крохи. Мир-лес распределяет свет, как любой организм распределяет кровь: самое ценное достаётся центру, а окраины кормятся остатками, — произнесла она, заметив, что я таращусь на огромные и яркие кристаллы, как какой-то деревенщина, едва выбравшийся в город.