Чтение онлайн

Но записки также отмечали, что у камня есть и другие применения, что контроль над метеорологическими феноменами был в общем-то побочной, хоть и импозантной демонстрацией комплекса начал, что лежали в основе Образа, Козырей и физической неприкосновенности самого Янтаря, вне зависимости от Тени. К несчастью, не хватало деталей. Все же чем основательнее я обшаривал память, тем яснее что-то прослеживалось по этим вопросам. Отец доставал камень крайне редко; и хотя говорил он о нем как о ворошителе погоды, погода не всегда заметно менялась, когда он щеголял Талисманом. Да и в свои небольшие путешествия Папа частенько брал его с собой. Итак, я готов был поверить, что с камнем связано нечто большее. Эрик, вероятно, рассуждал таким же образом, но оказался неспособным выжать из Талисмана прочие применения. Он просто извлек выгоду из его очевидных сил, когда мы с Блейсом атаковали Янтарь; на прошлой неделе, когда твари устроили свой набег с черной дороги, использовал его тем же образом. В обоих случаях Талисман хорошо послужил Эрику, даже если этого не хватило, чтобы спасти ему жизнь. Так что сейчас, решил я, мне совсем не лишним будет овладеть его силой. Важно любое преимущество. И будет лучше, если все увидят, что я ношу эту штуку, рассудил я. Особенно сейчас.

Я сунул записи обратно в сейф, камень — себе в карман. Затем вышел и направился вниз по лестнице. И вновь, как и раньше, от прогулки по залам возникало чувство, будто я никогда не уезжал отсюда. Это был дом, это было то, чего я хотел. И сейчас я был его защитником. Я не носил короны, и все же проблемы Янтаря стали моими. В этом была ирония судьбы — вернуться, чтобы сделать заявку на корону, вырвать ее у Эрика, поддержать славу, державу. Теперь все развалилось. Не требовало большого труда сообразить, что Эрик все сделал неправильно. Если он действительно разделался с Папой, то права на корону у него все равно не было. Если — нет, тогда он продействовал преждевременно. В любом случае коронация послужила лишь для того, чтобы обожралось его и без того тучное ego. [8] Что же касается меня, я хотел корону и знал, что могу принять ее. Но было бы столь же безответственно принимать ее, пока мои войска расквартированы в Янтаре, пока есть подозрения в убийстве Кэйна, которые вот-вот рухнут на меня, при первых признаках фантастического заговора, вдруг развернувшегося предо мной, и неопровергнутой вероятности, что отец по-прежнему жив. Иногда мне казалось, что мы были на связи, мгновение-другое… и тогда, несколько лет назад, он дал добро на наследование. Но вокруг было так много обмана и ловкачества, что я не знал, во что верить. От трона отец не отрекался. К тому же я повредил голову и был не слишком хорошо осведомлен о собственных желаниях. Память — забавная штука. Я не доверял даже собственной. Могло ли быть так, что виновником всех событий являюсь я? С тех пор ведь случилась куча всякой всячины. Полагаю, цена жизни в Янтаре — то, что ты не можешь доверять даже себе. Интересно, что сказал бы Фрейд? Хотя ему и не удалось прорваться сквозь мою амнезию, он нарыл гору жутко милых предположений по поводу того, на что был похож мой отец, какими были наши родственные отношения, хотя в то время я не осознавал этого. Жаль, что не могу провести с ним еще один сеанс.

Я прошел через мраморный тронный зал и по темному узкому коридору, что лежал за ним. Кивнул стражнику и подошел к двери. Затем — на площадку, через нее и вниз. Бесконечная спиральная лестница, что вела в недра Колвира. Ну, пошли. Череда огней. За ними — тьма.

Казалось, что равновесие нарушилось где-то по пути и что уже не я действую, а воздействуют на меня, вынуждают двигаться, отвечать. Пасут. И каждое движение порождает следующее. Где все это началось? Может быть, это тянулось годами, а осознавать я начал только сейчас. Наверное, все мы — жертвы, на тот фасон и манер, коих никто из нас не осознает. Великая пища для воспаленного разума. Зигмунд, где ты? Я хотел быть королем — все еще хотел — больше, чем чего-то еще. И все же чем больше я узнавал и чем больше размышлял над тем, что узнавал, тем больше все мои ходы казались равнозначными ходу Янтарной пешки на е4. Затем я сообразил, что это чувство, разрастаясь, уже присутствовало некоторое время, и мне оно пришлось вовсе не по нраву. Но ничто, что когда-либо жило, не обходилось без свершения неких ошибок, утешал я сам себя. Если мое чувство отражает действительность, то при каждом звяканье колокольчика мои личный академик Павлов будет подходить все ближе к моим клыкам. [9] Скоро, теперь скоро — и я чувствовал, что это будет скоро, — я увижу, как он подойдет очень близко. И тогда он — мой, и посмотрим, уйдет ли он целым и невредимым и посмеет ли подойти еще хоть раз.

Поворот, поворот, вокруг и вниз, свет здесь, свет там, эти мои мысли — словно нить на шпульку, — сматывающиеся или разматывающиеся — трудно сказать наверняка. Ниже меня — скрежет металла по камню. Ножны стражника, встающий стражник. Рябь света от поднятой лампы.

— Лорд Корвин…

— Джеми.

Внизу я взял с полки лампу. Разжег в ней огонь, повернулся и направился к туннелю, расталкивая тьму перед собой: лампа качнулась — шаг, качнулась — еще один…

Чуть погодя — в туннель, и так по нему, считая боковые проходы. Мне был нужен седьмой. Эхо и тени. Плесень и пыль.

Затем в переход. Там повернуть. Не слишком далеко.

И наконец, эта огромная, темная, обитая металлом дверь. Я отпер ее и мощно толкнул. Она скрипнула, засопротивлялась, в конце концов подалась внутрь.

Внутри я поставил лампу на пол, рядом по правую руку. Больше в ней нужды не было, так как Образ давал достаточно света для того, что мне предстояло сделать.

Мгновение я разглядывал Образ — сияющую массу изогнутых линий, что обманывали глаз, когда тот пытался проследить их, — громадный, врезанный в скользкую черноту пола. Он дал мне власть над Тенью, он восстановил большую часть моей памяти. Он же в один миг уничтожит меня, если я собьюсь с шага. Тем не менее та благодарность, которую будила во мне такая перспектива, не была связана со страхом. И эта великолепная, таинственная древняя семейная ценность находилась именно там, где ей было самое место, — в подвале.

Я отошел в угол, где начинался рисунок. Там я собрался с мыслями, расслабил тело и поставил левую ногу на Образ. Затем без паузы шагнул вперед и почувствовал, как возник поток. Голубые искры очертили носки моих сапог. Еще один шаг. На этот раз раздался легкий треск, и началось сопротивление. Я одолел первую кривую, стараясь поторапливаться, желая достичь Первой Вуали как можно быстрее. К тому времени, когда я сделал это, волосы у меня шевелились, а искры стали ярче, длиннее.

Напряжение усилилось. Каждый шаг требовал большего усилия, чем предыдущий. Треск стал громче, течение мощнее. Мои волосы встали дыбом, я сыпал искрами, как бенгальский огонь. Я не отрывал взгляда от огненных линий и не прекращал проталкиваться.

Давление вдруг ослабло. Я пошатнулся, но продолжал двигаться. Я пробился через Первую Вуаль и испытал чувство гордости от сделанного. Я вспомнил последний раз, когда шел этим путем в Ратн-Я, городе под морем. С маневра, который я только что завершил, началось возвращение воспоминаний. Да. Я пробивался вперед, и искры разбухли, а потоки взвихрились снова, вызвав покалывание кожи.

Вторая Вуаль… вираж… Казалось, перенапряжение, охватывающее все твое существо целиком, трансформировалось в чистую Волю. Погоняющее, безжалостное чувство. На данный миг преодоление Образа оставалось единственной целью в мире, что для меня чего-то значила. Здесь на Образе я был всегда, сражаясь, никогда не отступая, я буду там всегда, состязаясь, моя воля — против лабиринта могущества. Время исчезло. Оставалось только напряжение.

Искры добирались мне до пояса. Я вышел на Великую Кривую и отвоевывал себе путь по ней. При каждом шаге я погибал и возрождался, обгорал в огне созидания, охлаждался холодом предела энтропии. [10]

Вперед и дальше, поворот. Еще три кривые, прямая, пара дуг. Головокружение, чувство увядания и возрождения — словно меня качнуло из бытия и обратно. Поворот за поворотом, за поворотом поворот… Короткая, резкая дуга… Линия, что вела к Последней Вуали… Представляю, как задыхаюсь и обливаюсь потом к этому мгновению. Нет, не представить. Я еле передвигал ноги. Искры добрались до плеч. Они впивались мне в глаза, и, моргая, я потерял из виду сам Образ. Внутрь, наружу, внутрь, наружу… Так это было. Я протолкнул правую ногу вперед, узнав, должно быть, как чувствовал себя Бенедикт, угодив ногами в силки черной травы. Как раз перед тем, как я приложил ему по черепу. Я чувствовал, что меня избили кистенем — всего. Левая нога, вперед… Так медленно, что трудно было удостовериться, сдвинулась ли она на самом деле. Руки мои были синим пламенем, ноги — столбами огня. Еще один шаг. Еще один. И еще.

Я чувствовал себя медленно оживающей статуей, тающим снеговиком, прогибающейся перекладиной… Еще два… Три… Движения мои — движения ледника, но я, который направлял их, обладал целой вечностью и блистательной непоколебимостью воли, чтобы осознать…

Я прошел сквозь Вуаль. Последовала короткая дуга. Три шага по ней вели во тьму и покой. Они были хуже всех.

У Сизифа перерыв на кофе! [11] — это была моя первая мысль, как только я покинул светящиеся пути Образа. Я опять это сделал! — это вторая. И — Никогда больше! — третья.

Я позволил себе роскошь нескольких глубоких вздохов и легкой дрожи. Затем вынул из кармана Талисман и приподнял его за цепочку. Подержал перед глазами.

Красный изнутри — густо-вишневый, с дымчатыми прожилками, блистающий. Казалось, во время путешествия по Образу он собрал свет и блеск некоего высшего сорта. Я продолжал всматриваться, обдумывая инструкции, сравнивая их с теми, которые знал ранее.

Раз уж прошел Образ и добрался до этой точки, можно побудить его перенести тебя в любое место, которое сумеешь представить. Все, что требуется, — это желание и напряжение воли. Не скажу, что не ощущал трепета в такой ситуации. Если эффект перемещения будет выполнен как обычно, я могу загнать себя в ловушку необычного типа. Но у Эрика все прошло удачно. Его не заперло в сердце камня где-то там в Тени. Дваркин, что оставил те записи, был великим человеком, и я доверял ему.

Собравшись с мыслями, я упрочил уверенность в безопасности внутреннего пространства камня.

Внутри было искаженное изображение Образа, окруженное мигающими точками света, крошечными огоньками и вспышками, разнообразными кривыми и дорожками. Я принял решение. Сфокусировал волю…

Пурпур и медленное смещение. Словно тонешь в океане высокой вязкости. Очень медленно вначале. Смещаясь и темнея, все мелкие огоньки далеко-далеко впереди. Моя кажущаяся скорость возросла. Искры света, далекие, прерывистые. Затем еще чуть быстрее. Нет масштаба. Я был точкой сознания неопределенных размерностей. Осведомленный о движении, осведомленный о конфигурации, к которой я приближаюсь — теперь, можно сказать, стремительно. Красный тон почти ушел, как и восприятие любой среды. Сопротивление исчезло. Я разгонялся. Все воспринималось одним-единственным мигом, по-прежнему остающимся единым мгновением. Царило необычное ощущение безвременья. Моя скорость относительно того, что теперь казалось моей целью, была огромной. Маленький, перекрученный лабиринт рос, развивался в то, что смахивало на трехмерную версию Образа. Перемежаемый вспышками цветного света, он вырос предо мной, по-прежнему напоминая причудливую галактику, полуразорванную вечной ночью посередине, окруженную гало бледного свечения пыли, — ее рукава были составлены из бесчисленных мерцающих точек. И она росла, или я съеживался, или она приближалась, или я приближался, и мы были рядом, близко друг от друга, и вот она заполнила все пространство, сверху донизу, отсюда дотуда, а моя собственная скорость все еще — или, если хочешь, кажется, — увеличивалась. Меня охватило, переполнило сиянием, и возник случайный мазок, который — я знал — и был началом. Я находился слишком близко — действительно, совершенно потерявшись, — чтобы постичь его общие очертания, но перегибы, мерцание, переплетение того, что я мог видеть, повсюду и вокруг, заставили меня задуматься, достаточно ли трех измерений, чтобы оценить искажающие ощущения сложности, с которыми я столкнулся. Скорее, нечто из моей памяти, а не аналог галактики, вверглось в другую крайность, внушенную бесконечномерным гильбертовым субатомным пространством. [12] Но тогда это метафора отчаянья. Просто и очевидно — я ничего в этом не понимал. У меня было только растущее ощущение — обусловленное Образом? интуитивное? — что мне придется пройти через этот лабиринт, чтобы обрести новую степень власти, которую я искал.