Чтение онлайн

Я пришел туда, где призраки играют в призраков, где знамения, предзнаменования, знаки и ожившие желания пробираются еженощно по проспектам и высоким дворцовым залам Янтаря в небе — Тир-на Ног’т.

Повернувшись спиной к перилам и к эху дневного мира внизу, я разглядывал проспекты и темные террасы, залы лордов, комнаты простолюдинов… Лунный свет в Тир-на Ног’т ярок, блестит серебром над пузырями наших придуманных миров… С посохом в руке я пошел вперед, и неведомые фигуры окружили меня, являлись в окнах, на балконах, на скамьях, в воротах… Невидимым шел я мимо них, недосягаемый для клинка и удара, — в этом городе я был призраком для всех, какой бы ни была их сущность…

Безмолвие и серебро… Лишь постукивание моего посоха, и то почти беззвучное… Еще больше тумана наплывает на сердцевину событий… Дворец — белый костер… Роса, как капли ртути на бледно-желтых лепестках [33] и стеблях на аллеях садов… Случайная луна бьет по глазам, как полуденное солнце, затмевая звезды, тускнеющие в ее свете… Серебро и безмолвие… Сияние…

Я не собирался приходить сюда, поскольку знамения Тир-на Ног’т — если они и случаются — обманчивы, их сходство с жизнью и мирами внизу неустойчиво, их зрелища смущают. И все-таки я пришел… Часть моей сделки со временем…

После того как я оставил Брэнда продолжать выздоровление под опекой Джерарда, я сообразил, что мне нужен дополнительный отдых, и постарался обрести его так, чтобы не выказать своей обессиленности. Фиона и вправду смылась, и ни ее, ни Джулиэна нельзя было отыскать через Козыри. Сообщи я Бенедикту или Джерарду о том, что рассказал мне Брэнд, — уверен: они стали бы настаивать на попытке выследить ее, выследить их обоих. Равно я был уверен, что такие попытки окажутся безрезультатными.

Я послал за Ганелоном и Рэндомом и удалился к себе в апартаменты, объявив, что намерен провести день в покое и тиши и поразмышлять в ожидании ночи в Тир-на Ног’т — типичное поведение для любого жителя Янтаря, отягченного серьезной проблемой. Я не придавал особого значения этой традиции, но большинство было иного мнения. Поскольку время было вполне подходящим для проведения такой экскурсии, я чувствовал, что это сделает мое дневное уединение правдоподобным. Но конечно, это обяжет меня этой ночью пройти через все тяжкие. Может, это и к лучшему. Это давало мне день, ночь и часть следующего дня, чего будет вполне достаточно, чтобы подлечиться и сохранить тайну раны. Я чувствовал, что это время будет проведено с пользой.

Но надо бы рассказать кому-нибудь еще. Я рассказал Рэндому и рассказал Ганелону. Подперев себя на кровати подушками, я рассказал о планах Брэнда, Фионы и Блейса, и о клике Эрик-Джулиэн-Кэйн. Я рассказал им то, что поведал Брэнд по поводу моего возвращения и его собственного заточения его же приятелями-заговорщиками. Они поняли, почему сбежали уцелевшие члены обеих фракций — Фиона и Джулиэн: несомненно — чтобы привести в порядок свои силы, в надежде истратить их друг на друга, а может — нет. По крайней мере, не прямо сейчас. Самое вероятное, тот или другая двинут армии, чтобы первым взять Янтарь.

— Придется им взять номерки на прием и подождать своей очереди наравне с остальными, — высказался Рэндом.

— Не совсем, — помнится, сказал я. — Союзники Фионы и твари, что приходят по черной дороге, — одни и те же ребята.

— А Круг в Лоррайн? — спросил Ганелон.

— Тоже. Так они проявили себя в той тени. Далековато они забрались.

— Вездесущие ублюдки, — сказал Рэндом.

Кивнув, я постарался растолковать.

…И вот я пришел в Тир-на Ног’т. Когда взошла луна и призрак Янтаря легкой тенью появился в небесах, и звезды просвечивали сквозь него, окаймляли бледным гало его башни и крошечные проблески движения на стенах, я ждал, ждал вместе с Ганелоном и Рэндомом, ждал на самой вершине громады Колвира, там, где из камня грубо прорезаются три ступени…

И едва лунный свет коснулся их, возникли очертания всей лестницы, мостом перекинутой через бездну вод к городу-призраку в небесах. Едва лунный свет залил ее полностью, лестница обрела плоть настолько, насколько это вообще возможно, и я поставил ногу на камень… Рэндом держал наготове полную колоду Козырей, а я — свою в куртке. Грейсвандир, выкованная на этой последней ступени при лунном свете, имела силу в небесном городе, и клинок был при мне. Весь день я отдыхал и для опоры прихватил посох. Иллюзия пространства и времени… Лестница сквозь игнорирующие Корвина небеса возносилась словно эскалатор, ибо не осталась простым чередованием ступеней, раз уж началось движение. Я был здесь, я был там, я прошел четверть пути вверх, прежде чем плечо забыло пожатие руки Ганелона… Если я слишком усердно вглядывался в любую точку лестницы, она теряла мерцающую непрозрачность, и далеко внизу я видел океан, словно через полупрозрачную призму… Я потерял счет времени, хотя впоследствии мне казалось, что все длилось недолго… Справа, так же глубоко под волнами, как высоко я возносился над ними, справа, сверкая и покачиваясь, в толще моря возникли очертания Ратн-Я. Я подумал о Мойре: как она там поживает. И что станет с нашими глубоководными двойниками, если когда-нибудь падет Янтарь? Не разлетится ли вдребезги отражение в зеркале? Или кости и кирпичи равно встряхнутся, как игральные кости в казино подводных каньонов, над которыми плавает наш флот? Нет ответа в топящих людей, смущающих Корвина водах, и я чувствовал, как боль грызет мой бок.

За верхнюю ступень шагнул я, вступив в призрачный город, как вошел бы в Янтарь после подъема по гигантской главной лестнице на обращенном к морю склоне Колвира.

Я навалился на перила, глядя на мир.

На юг вела черная дорога. [34] В ночи я не мог разглядеть ее. Но это неважно. Теперь я знал, куда она ведет. Или, вернее, куда она ведет, по словам Брэнда. Поскольку он вроде бы поистратил достойные жизни причины для лжи, я верил, что он знал, куда ведет дорога.

Где конец пути.

От блеска Янтаря, от мощи и ясно сияющего великолепия прилегающей Тени, прочь, сквозь уходящие во тьму ломти изображений, что уводят в вольных румбах, дальше и дальше, сквозь скрученные ландшафты, и еще дальше, сквозь земли, которые можно увидеть только спьяну, в бреду или болезненном кошмаре, и снова дальше, убегая за пределы того, где стоял я… Где стоял я…

Как обозначить просто то, что не является простым?.. Солипсизм [35] , полагаю, это то, откуда нам придется начать, — идея о том, что не существует ничего, кроме тебя самого, или, по крайней мере, что мы не можем истинно знать о чем-либо, кроме нашего собственного существования и опыта. Где-то далеко в Тени я могу отыскать все, что могу отчетливо представить. И может любой из нас. Что, собственно, не преступает пределов ego. Это можно оспорить, и для большинства членов нашей семьи факт таков: мы создаем тени, которые мы посещаем, из субстанции нашей собственной психики, что истинно существуем мы одни, что тени, которые мы пересекаем, — всего лишь проекции наших собственных желаний… Каковы бы ни были достоинства у этой тезы — а таковых несколько, — они всего лишь мотивация отношения большей части нашей семьи к людям, мирам и вещам вне Янтаря. А именно, мы — мастера игрушек, и они, наши игрушки, — иногда опасно наделены душой, чтобы достичь совершенства; но и это — часть общей игры. По темпераменту мы — импресарио, и обращаемся друг с другом соответственно. И пока солипсизм вызывает легкое недоумение в вопросах этиологии [36] , можно легко избежать замешательства, отказавшись признавать обоснованность вопросов. Большинство из нас, как я заметил, почти абсолютные прагматики в своих делах. Почти…

И все же… все же есть в картине тревожащий элемент. Есть края, где тени сходят с ума… Когда целеустремленно проталкиваешься сквозь Тень пласт за пластом, уступая — опять же сознательно — часть своего понимания на каждом шаге пути, в конце концов придешь в безумный край, за пределы которого уйти уже не сможешь. Почему так? В надежде на инсайт [37] , я бы сказал, или на новую игру… И когда достигнешь такого мира — что проделывал каждый из нас, — сознаешь, что достиг предела Тени или собственного предела — суть синонимы, как мы всегда полагали. Но теперь…

Теперь я знаю, что это не так, теперь, когда стою в ожидании у порога Дворов Хаоса, пересказывая тебе, на что все это похоже, я знаю, что все не совсем так. Довольно хорошо знал я это и тогда, той ночью, в Тир-на Ног’т, знал раньше, когда сражался с козлочеловеком в Черном Круге Лоррайн, знал в тот день на маяке Кабры после побега из темниц Янтаря, когда смотрел на рассеченный Гарнат… Я знал, что это не все. Знал, потому что черная дорога бежит за пределы безумного мира. Она проходит сквозь безумие в хаос и продолжается дальше. Твари, что путешествуют по ней, приходят откуда-то, но они не были моими творениями. Каким-то образом я допустил их проникновение, но выпрыгнули они не из моей версии реальности. У них была своя собственная — или чья-то еще — разницы мало, и они рвали дыры в той небольшой метафизике [38] , что мы соткали за столетия. Они вошли в наш заповедник, они не остались вовне, они угрожали ему, они угрожали нам. Фиона и Брэнд достигли того, что лежало за пределом сущего, и нашли что-то там, где, по мнению других, ничего существовать не может. На каком-то уровне освободившаяся опасность стоила нам обретенной очевидности: мы не одни, и тени — не наши игрушки. Каким бы ни было наше родство с Тенью, я больше не мог рассматривать его в свете старых представлений…

И все потому, что черная дорога направлялась на юг и бежала за край мира, туда, где стою я.

Безмолвие и серебро… Отойдя от перил, опираясь на посох, проходя сквозь скрученную из тумана, сотканную из дымки, омытую лунным светом ткань видения внутри тревожащего города… Призраки… Тени теней… Образы возможностей… Может быть, и могло бы быть… Утраченная возможность… Обретенная возможность…

Теперь шагая по променаду… [39] Фигуры, лица, многие из них знакомы мне… Что они собираются делать? Трудно сказать… Губы некоторых шевелятся, лица других выказывают оживление. Для меня здесь нет слов. Незамеченным я прохожу среди них.