Знакомьтесь — Вернер Херцог
Шрифт:
Ну, во-первых, я не творец и никогда им не был. Я, скорее, ремесленник, мне близки по духу средневековые мастера, которые всегда оставались анонимными и обладали физическим чутьем материала, с которым работали.
Много лет назад я был в Париже, и незадолго до моего приезда там проходила большая выставка Каспара Давида Фридриха [58] . Похоже было, что все французские журналисты, с которыми я разговаривал и которые побывали на этой выставке, теперь жаждали рассмотреть мои фильмы — главным образом «Стеклянное сердце» и «Каспара Хаузера» — в контексте новых познаний. Через пару лет, после выставки немецких экспрессионистов, все заговорили о том, как много элементов экспрессионизма в моих работах. То они утверждали, что мои картины от начала до конца пропитаны немецким романтизмом, то объявляли, что я сознательно следую традициям экспрессионизма. Для французов я либо романтик, либо экспрессионист. О других направлениях в немецком искусстве они не слышали, так что я обязан был вписаться в одно из двух течений. Послушайте, что я рассказываю о джунглях в фильме Леса Бланка [59] . Любой, кто знает, что такое романтизм, поймет, что это слова не романтика. А вот американцы, которые очень расположены и ко мне, и к моим фильмам, но знать не знают ни о романтизме ни об экспрессионизме, всегда задают только один вопрос: «Это фашистское кино или нет?»
58
Каспар Давид Фридрих (1774–1840, Германия) — художник, один из крупнейших представителей романтизма в немецкой живописи девятнадцатого века. Моя любимая картина — «Гибель „Надежды“ во льдах» (1823).
59
«Естественно, когда мы бросаем вызов природе [снимая здесь фильм], она защищается, просто защищается, и ничего больше. И это грандиозно, и мы должны признать, что природа намного сильнее нас. Кински говорит, что в ней полно эротики. Я не вижу здесь особой эротики, скорее, бесстыдство… Здешняя природа гнусна и низменна. В ней нет ничего эротичного. Только бесстыдство, удушение, теснота, борьба за выживание, рост и гниение. Да, здесь есть страдание, но страдание есть повсюду. Здесь страдают деревья и страдают птицы. Мне кажется, они не поют, а кричат от боли. Это незавершенная страна, доисторическая страна. Здесь не хватает разве что динозавров. На этой земле как будто лежит проклятие. И тот, кто заберется слишком далеко, получит свою порцию проклятия, так что мы все тут прокляты. Эту землю Бог, если он есть, создавал в гневе. Это единственное место, где творение не завершено. Приглядитесь, и вы заметите, что здесь присутствует некая гармония. Гармония вездесущего коллективного убийства. И нам надо смириться со всем этим чрезмерным страданием и чрезмерным блудом, чрезмерным ростом и чрезмерным беспорядком. Здесь даже звезды на небе как будто перемешались. Во вселенной нет гармонии. Мы должны принять тот факт, что гармонии, того, что мы понимали под гармонией, не существует. При всем при этом я восхищаюсь джунглями. У меня нет ненависти к ним, я люблю джунгли, очень люблю. Но люблю вопреки рассудку» (Из фильма Леса Бланка «Бремя мечты»).
Если говорить о влиянии чужих работ — раз пять или шесть в жизни мне доводилось испытать невероятное ощущение, озарение, что-то, проливающее свет на твое существование. Это может случиться, когда читаешь книгу, слушаешь музыку, сидишь в кино или смотришь на картину. И иногда — даже если тебя с автором разделяют века — ты словно обретаешь брата и осознаешь, что теперь не одинок. Так на меня повлиял Клейст, «Музыкальное приношение» Баха, малоизвестный поэт Квирин Кульман, «Уродцы» Тодда Браунинга и «Жанна д'Арк» Дрейера. Что до живописи — пожалуй, Грюневальд, но в первую очередь — Босх и Брейгель. И Леонардо да Винчи. Сразу представляю Мадонну, на заднем плане окно, а за окном идеальный пейзаж. Подобные пейзажи я ищу для своих фильмах, пейзажи, которые существуют только во сне. Настоящий пейзаж — не просто панорама пустыни или леса, он передает состояние души, в буквальном смысле внутренний ландшафт. За пейзажами в моих фильмах можно разглядеть душу человека, будь то джунгли в «Агирре», пустыня в «Фата-моргане» или горящие нефтяные скважине в Кувейте в «Уроках темноты». Вот что на самом деле роднит меня с Каспаром Давидом Фридрихом, человеком, который не просто писал природу, но исследовал и открывал взору внутренние пейзажи.
Художник, который для меня даже более важен, — это малоизвестный голландец Геркулес Сегерс [60] , миниатюрист. Он был алкоголиком, его считали сумасшедшим, он жил так бедно, что рисовал на чем придется, хоть на скатерти. После смерти Сегерса многие его работы стали оберткой для бутербродов. К счастью, был человек, серьезно относившийся к творчеству Сегерса, — Рембрандт. Он имел по крайней мере восемь гравюр Сегерса. Также он купил у Сегерса полотно, которое теперь висит в галерее Уффици во Флоренции, и подправил его — добавил облака и телегу, запряженную волами, на первом плане. Это симпатично, но это не Сегерс. Мне очень близко его искусство. Он был одним из тех провидцев и истинно независимых людей, кто на много веков опередил свое время. Знакомство с Сегерсом для меня — как прикосновение к плечу протянутой через века руки. Его пейзажи — это не пейзажи, это призрачные видения, это состояние души, в них тревога, опустошение и одиночество. Какой грандиозный культурный переворот случился бы, будь кино изобретено лет на сто пораньше, и в нем могли бы выразить себя писатели и живописцы, к чьему творчеству я постоянно обращаюсь: Сегерс, Клейст [61] , Гёльдерлин [62] , Бюхнер [63] .
60
См.: John Rowlands, Hercules Segers (Scolar Press, 1979).
61
Генрих фон Клейст (1777–1811, Германия) — драматург и прозаик, автор пьес «Амфитрион» (1807) и «Пентесилея» (1807), новелл «Маркиза д’О» (1808) и «Михаэль Кольхаас» (1810).
62
Фридрих Гёльдерлин (1770–1843, Германия) — крупнейший лирический поэт конца восемнадцатого века, автор романа «Гиперион» (1797–1799) и двух сборников переводов Софокла; в тридцать шесть лет сошел с ума.
63
Георг Бюхнер (1813–1837, Германия) — автор пьес «Смерть Дантона» (1835) и «Войцек» (опубл. 1879), а также неоконченной повести «Ленц» (опубл. 1939). Бюхнер преподавал анатомию в Цюрихском университете, в двадцать четыре года умер от тифа.
А в музыке и литературе?
Музыка оказывает на меня очень сильное влияние, возможно, более сильное, чем любое другое искусство. Кому-то покажется странным, что кинорежиссера больше всего впечатляет музыка, но для меня это совершенно естественно. Я очень люблю старинную музыку — Монтеверди, Джезуальдо, Ролана де Лассю. И еще более раннюю — Иоганна Чиконию, Мартима Кодакса, Пьера Абеляра. Должен сказать, литература на меня повлияла в меньшей степени.
Как я уже говорил, я не так много читаю, но если все же беру в руки книгу — это для меня яркое переживание. О некоторых произведениях я могу говорить только с благоговейным трепетом. Если взять немцев, то это «Войцек» Бюхнера, новеллы Клейста, поэзия Гельдерлина. Это авторы, воистину расширившие границы немецкого литературного языка. Из современной литературы мне нравится Петер Хандке и Томас Бернхард, — они, правда, австрийцы. И я с большим удовольствием почитаю Библию Мартина Лютера, чем немецких романтиков. Новеллы Джозефа Конрада и первые сорок девять рассказов Хемингуэя — само собой разумеется. И, конечно, стоявший у истоков английского романа Лоренс Стерн, особенно его чудесное «Сентиментальное путешествие». «Тристрам Шенди» Стерна в наши дни не слишком популярен, но я настоятельно рекомендую прочесть его тем, кто пишет сам. Это абсолютно современный роман с очень свежей манерой повествования. Позвольте снова вспомнить Хармони Корина. Он обожает эту книгу именно за нелинейное повествование. Хармони не снимает кино с традиционным развитием сюжета, его метод, подобно методу Стерна, завязан на ассоциациях, неожиданных поворотах, противоречиях, безумных тирадах и бреднях.
Окажись я на необитаемом острове, я бы хотел, чтобы со мной оказался Оксфордский словарь английского языка в двадцати томах. Это один из величайших памятников культуры, созданных человечеством, истинный гимн человеческой изобретательности.
Есть ли режиссеры, чьи фильмы для вас особенно значимы?
Пожалуй, мне близки Гриффит [64] , Мурнау [65] , Пудовкин [66] , Бунюэль [67] и Куросава [68] . Все, что создали эти люди, отмечено печатью величия. Гриффита я всегда считал Шекспиром кинематографа. Есть отдельные важные для меня фильмы, например, «Отец-хозяин» братьев Тавиани и, конечно, «Страсти Жанны д'Арк» Дрейера. Тарковский снимал прекрасные фильмы, но он чересчур обласкан французскими интеллектуалами, к чему, подозреваю, и стремился. Есть еще то, что я называю, «кино как таковое»: кунг-фу, Фред Астер, порно. «Киношное», так сказать, кино. Какой-нибудь «Безумный Макс», где гонки на машинах, или «Бродвейская мелодия 1940-го» с Фредом Астером. Обожаю Астера — самая скучная физиономия и самые скучные диалоги в истории кинематографа, но фильмы прекрасные. Бастера Китона еще очень люблю. Таю при одной мысли о нем. Я его привожу в пример, когда говорю, что некоторые из лучших кинорежиссеров были атлетами. Китон воплощение атлета, настоящий акробат.
64
Д. У Гриффит (1875–1948, США) — пионер Голливуда, за свою долгую карьеру совершивший революцию в раннем повествовательном кино. Снял такие фильмы, как «Рождение нации» (1915) и «Нетерпимость» (1916), а также сотни короткометражек. См.: Richard Shickel, D. W. Griffith, An American Life (Limelight, 1996).
65
Фридрих Вильгельм Мурнау (1888–1931, Германия) — режиссер картины «Носферату. Симфония ужаса» (1922) по мотивам романа Брэма Стокера «Дракула». Большинство ранних работ Мурнау не сохранилось. Не менее значительны и другие его фильмы, такие как «Последний человек» (1924) и «Восход солнца» (1927). См.: Lotte Eisner, Murnau (Изд. на франц. в 1964 г.; англ. пер. в 1973 г.).
66
Всеволод Пудовкин (1893–1953, Россия) — крупнейший советский режиссер, наряду с Эйзенштейном («Потомок Чингисхана», 1928). Автор неустаревающих книг «Актер в фильме» и «Кинорежиссер и киноматериал».
67
Луис Бунюэль (1900–1983, Испания) — вероятно, крупнейший испанский режиссер двадцатого века. Две первых его картины, «Андалузский пес» (1929) и «Золотой век» (1930), соавтором сценариев к которым выступил Сальвадор Дали, стали первыми и ключевыми работами сюрреалистического кино.
68
Акира Куросава (1910–1998, Япония) — режиссер, оказавший ощутимое влияние на европейский и американский кинематограф. Среди его работ — «Расёмон» (1951), «Семь самураев» (1955) и «Ран» (1985). См. автобиографию Something Like an Autobiography (Vintage, 1983).
Суть этих фильмов — само по себе движущееся изображение, кадры на экране сменяют друг друга, не озадачивая зрителя вопросами. Я очень люблю такое кино. В нем нет фальши и лицемерия, когда зрителя «грузят» изо всех сил, и нет дешевых эмоций Голливуда. У Астера эмоции всегда были прекрасно стилизованы. По сравнению с хорошим фильмом о кунг-фу какой-нибудь Жан-Люк Годар для меня просто интеллектуальная фальшивка.
То есть вы утверждаете, что ваши фильмы не имеют никакого отношения к искусству?
Даже близко не лежат. Мне вообще неприятно само понятие «искусство» в современном контексте. Последний король Египта, король Фарук, в изгнании чудовищно растолстевший, сказал, пожирая очередную баранью ногу, очень красивую вещь: «В мире не осталось больше королей, только короли червей, короли бубен, короли пик и короли треф». Вот и понятие «художник» тоже как будто устарело. Единственное место, где сегодня можно встретить художника, — это цирк. Там есть артисты на трапециях, жонглеры, даже голодарь. Кино — это не анализ, это смятение ума; истоки кинематографа — сельские ярмарки и цирк, а не искусство и не академизм. Я искренне считаю, что в мире живописцев или писателей, или кинорежиссеров художников нет. Это понятие принадлежит минувшим векам, когда существовала добродетель, когда мужчины устраивали дуэли на рассвете, а девицы без чувств падали на софу.
Микеланджело, Каспар Давид Фридрих и Геркулес Сегерс — вот это художники. Применительно к их эпохам «искусство» — понятие оправданное. Они словно короли и императоры, ставшие ключевыми фигурами в истории человечества, влияние которых ощущается и сегодня, чего никак не скажешь о современных монархах. Я не говорю, что понятие «художник» умерло, я лишь считаю, что творчество — это что-то устаревшее. Поэтому я ненавижу слово «гений». Это тоже слово минувших времен, слово не нашей эпохи. В наше время это нездоровое понятие, потому я лишь однажды, с предельной осторожностью, назвал Кински «гением». Я так сказал, чтобы наиболее точно сформулировать мое отношение к нему, но само слово и смысл, который за ним стоит, остались в конце восемнадцатого века, сегодня слово «гений» просто неуместно.
Если ваши фильмы не искусство, что они тогда?
Я часто спрашиваю себя: а как люди воспринимают мою работу? Хотелось бы, чтобы к моим фильмам относились, как к работам мастеров позднего Средневековья, у которых были мастерские и ученики. Художниками они себя не мнили. Все скульпторы до Микеланджело считали себя каменщиками, до конца пятнадцатого века никто не называл себя «художником». Они были мастерами-ремесленниками, набирали учеников и выполняли заказы для священников и бургомистров. Вспоминается история, которую мы обсуждали с режиссером Хайнером Мюллером в «Превращении мира в музыку». Микеланджело закончил «Пьету» в Риме, и уже после этого один из Медичи велел ему слепить снеговика в саду семейной виллы. Микеланджело не стал возражать, даже бровью не повел, пошел и слепил. Мне импонирует такое отношение к делу, в нем есть абсолютное пренебрежение.
Мне нравится, что живописцы позднего Средневековья по большей части картины не подписывали, как, например, неизвестный автор знаменитого кельнского триптиха. Когда мастер в тени, его имя не повлияет на судьбу произведения, создатель уже не важен, важна только сама работа. Мне всегда казалось, что авторство вообще не имеет особого значения — это касается и моих фильмов. Конечно, в наши дни сохранить анонимность нереально, потому что в этой сфере все переплетено, и когда снимаешь кино, сотрудничаешь с огромным количеством людей. Так что все равно станет известно, чей сценарий и кто режиссер. Взять «Догму», так одно из правил у них — имя режиссера не упоминается в титрах. Но это просто смешно, все прекрасно знают, кто автор: режиссеры-то считают своим долгом засветиться на телеканалах по всему миру.