Чтение онлайн

Вновь вспомнил Ольгу — тронул языком ноющий зуб. Она сработала вернее этой актриски. И неприятностей почти никому не принесла. Разве что мне и Коте. Не говоря уже о том, что обошлась без смертей и шантажей маньяков-визажистов, накладывающих макияжи из синяков и кислотных ожогов.

— На меня не рассчитывай, — сказал я.

— Почему? — Она, похоже, растерялась. — Я же сказала правду.

— Именно поэтому.

— Тебе не нужны деньги?

— Нет.

— Это не правда.

— Не твое дело.

— И ты мне не поможешь?

— Нет.

— Но мне больше не к кому обратиться. Ты это можешь понять?

— Могу Тебе действительно не к кому обратиться, потому что всех, к кому ты обращалась, убили. Меня просто не успели. Только дебил-самоубийца рискнет связываться с тобой. — К концу тирады я вполне разошелся.

Она долго молчала. Потом тихо произнесла:

— Ты прав. Кто со мной захочет иметь дело. — И добавила: — С такой.

Мне тут же стало ее жаль.

— Синяки пройдут, — уныло заметил я.

— А если кислотой? Кто захочет меня тогда?

— Что ты несешь? — Я сделал вид. что рассердился: — Не доводи до кислоты. Завтра же-к ментам. Твоих спортсменов возьмут. В этом можешь не сомневаться. И живи себе… Красавица, умница… Дои помаленьку нашего брата.

— Мне нужны деньги, — упрямо произнесла она.

— Ну вот, — огорчился я. Словно после долгого разговора по душам вдруг выяснил, что говорил на иврите с китайцем. — Опять за свое. Тут уж выбирай: или неотразимость, или деньги. С учетом, что денег все равно не будет.

— Другого выбора нет? — как-то нехорошо, угрожающе спросила она.

— Нет.

— Значит, или неотразимость, или жизнь, — подытожила она печально.

Я не понял, о чем она. Так и спросил:

— Ты о чем?

— Да так, — она усмехнулась. — Я не хотела никому говорить. У меня — рак.

Мне не пришло в голову ничего ехидного. Вроде того, что: «Это мы уже проходили», или: «Да что они, в самом деле. сговорились?»

Подумал, что это может быть правдой. Вспомнил нашу с ней встречу во дворе онкологического центра. Что, если не врет? Тогда все становится еще объяснимее. И ее одержимость, зацикленность на деньгах. Пренебрежение к риску, к своей внешности и чужим судьбам. Если так, то еще несколько часов назад мы с ней пребывали в одинаковых положениях. Каким я был тогда? Знал, что на меня рассчитывает Ольга, и был способен на все. Почти на все. Этой женщине рассчитывать не на кого. За что ее винить? За то, что она борется за жизнь?

И все же не исключал того, что она лжет. На всякий случай. Хотя все говорило за то, что наконец удалось докопаться до истины.

Я глянул на нее, избитую, загнанную обстоятельствами в угол девчонку, созданную природой в виде приманки для мужиков. И ощутил жалость.

— Ты меня жалеешь? — с усмешкой угадала она.

— Да, — не стал врать я.

Был уверен, что она произнесет общепринятую пошлость слабаков: «Я не люблю, когда меня жалеют». Она произнесла другое:

— Я себя тоже жалею. — И виновато, по-детски пожала плечами.

Не знал, о чем говорить. Спросить о болезни, о лечащем враче, о том, есть ли у нее родные. Все это было явно не тем, что она хотела бы услышать.

Тему она выбрала сама. Спросила:

— Я сильно страшная?

— Как тебе сказать… Ты — неожиданная, — съюлил я.

— Мужчина смог бы быть со мной, такой? — задала она следующий вопрос. И обнаружив, что я молчу, добавила: — Хотя бы в темноте.

— Зачем в темноте? — спохватился я. Вдруг сообразил, что она интересуется на случай будущего уродства. — На свету ты пикантнее.

Я ошибся. Ее интересовало настоящее.

— Ты будешь со мной? — спросила она, глядя в упор. Этого никак не ожидал. При нынешних обстоятельствах.

— Оно тебе надо… — Не выдержал взгляд. Отвел глаза.

— Надо. — Она была стойкой. Я почувствовал себя мерзко. Чего выкручиваюсь, юлю? Если отвечать, то внятно. Не унижать ни ее, ни себя.

— Буду, — сказал я. И тоже уставился на нее в упор.

Вдруг решил: почему нет. Что мешает? Ольга, которой у меня уже нет? Муж, которого нет у нее? Единственная помеха — брезгливость к остаточному полю этого Садюги. Ничего, потерплю.

В решении моем был некий вызов. И ее и своим неприятностям.

Она сама прошагала к выключателю, щелкнула им. Вслепую уверенно добралась до дивана. Заскрипела им. В темноте позвала меня:

— Иди ко мне…

…Конечно, это была одна из самых безрадостных близостей в моей жизни. Для близости может быть только один повод: желание. Из жалости — это уже не близость — гуманитарная помощь.

Я прикасался к ней, ощущал чужой, не Ольгин запах, не Ольгину кожу и думал: «Что я делаю? Зачем?»

Лучше бы она не выключала свет. Глядишь, ее экстравагантная внешность и отвлекала бы меня. В темноте без помех маячили перед глазами картинки, норовящие спугнуть проблески желания: то Шрагин, потеющий во время игры, то — он же, в замочной скважине, то никогда не видимый мной, похожий на покойника, которого я наблюдал в морге, когда делал передачу. Садист.

Но самое удивительное, что я почти сразу понял: она испытывает то же. И ей эта близость нужна, как презерватив импотенту. Вещь в принципе полезная, и можно примерить, но радости от нее никакой.

Потом мы лежали все так же, в темноте. Уже не прикидывались любовниками, и это хоть как-то выручало.

Молчали. Моя партнерша курила. Расшаркиваться друг перед другом словами благодарности и нежности не было смысла. Кого дурить? Взрослые люди совершили ошибку. Не самую серьезную в жизни, но очевидную. Зачем же обсуждать. Других проблем хватает.

— Ты поможешь мне? — между затяжками вернулась к проблемам она.

— Нет.

— Почему?

— Это бессмысленно. Надо искать другой путь.