Чтение онлайн

Да, да, именно в Веневе мог бы остаться господин Эшке.

Еще вчера майор Штрайх сказал, что ему, Эшке, возможно, придется остаться в Веневе на длительный срок, пока будут развиваться крупные операции. А потом, вероятно, и после этих операций, он сможет остаться здесь, закрепить за собой это хозяйство и расширить его за счет других хозяйств. Вот так и обогащаются умные, предприимчивые люди.

Где-то совсем близко загремели танки.

Обер-лейтенант прислушался и улыбнулся.

Это гремели немецкие танки. Они расположились как раз позади дома господина Эшке. Они охраняют его благополучие.

Он организует здесь большую молочную ферму и будет вывозить молоко в Москву.

Конечно, он не обязан здесь жить безвыездно. Он сможет бывать и в Мюнхене. Можно даже не приглашать сюда Луизу с детьми, если они не хотят. Можно здесь жить одному с какой-нибудь русской... с какой-нибудь русской красоткой. И изредка навещать Луизу.

Луиза не станет протестовать. Она разумная женщина. Она поймет интересы семьи...

На этом господин Эшке уснул.

Он спал, утонувши в хозяйских перинах. Ему было душно. Он разметался во сне.

Но вдруг в этот счастливый сон ворвался майор Штрайх.

Всклокоченный, грозный, он начал выгонять обер-лейтенанта из его дома.

Обер-лейтенант был удивлен и видом майора, и его поведением, и больше всего тем, что майор почему-то ругал его не по-немецки, а по-русски.

— Выходи! — кричал майор. — Выходи! Или я тебя...

Майор кричал так оглушительно, что обер-лейтенант даже проснулся от этого крика и, к несказанному своему удивлению, увидел, что перед ним, господином Эшке, стоит не майор, а старик Бахмачев.

— Выходи! — кричал старик Бахмачев. В руках у него был топор.

Эшке стал искать под подушкой револьвер, но его не оказалось, и одежды тоже не было около него.

Голый господин Эшке выпростал ноги из-под одеяла и крикнул три раза, как ворона:

— Карл! Карл! Карл!

Но никто ему не ответил.

А старик Бахмачев уже спокойно спрашивал:

— Ну, выходишь, что ли, рыжий дьявол? Ты смотри, как угрелся на чужой постели...

И спокойствие это больше топора напугало господина Эшке. Он понял, что произошло что-то невероятное и, может быть, непоправимое.

Он накинул на себя одеяло и молча пошел из спальни, но старик сдернул с него одеяло.

Не сказав ни слова, голый обер-лейтенант поднял с пола дырявый коврик и, прикрывшись им, пошел на кухню. Он надеялся, может быть, найти своего верного Карла.

Карла, однако, нигде не было.

А старик Бахмачев стоял, вооруженный плотницким топором, и по глазам его было видно, что достаточно обер-лейтенанту сделать одно подозрительное движение, как старик немедленно приведет в действие этот испытанный инструмент.

— Выходи! — еще раз повторил старик.

И если господин Эшке правильно понял, старик приглашал его, голого, выйти прямо на улицу, на снег. Но ведь он недавно принял горячую ванну, ведь он может простудиться!

— Выходи, последний раз прошу, — сказал старик. — Оглох, что ли?

И господин Эшке наконец повиновался.

Он вышел на заснеженное крыльцо.

Падал хлопьями мокрый снег.

Почти у самого крыльца прогремел выстрел. Господин Эшке попятился к двери, но старик толкнул его.

И, ужасаясь своему будущему, обер-лейтенант поставил голую ногу в глубокий снег.

Позади дома, где стояли немецкие танки, было видно багровое зарево, а вдоль улицы с криком и цоканьем скакали всадники.

Обер-лейтенант вгляделся в них и, повернувшись к старику, как бы объясняя ему и жалуясь, закричал:

— Казакен! Казакен!

— А я что ж, не вижу, что ли? — сказал старик. — Я сам вижу, что казаки. Я же тебя для этого и побеспокоил, чтобы казакам сдать. А как же!

— Зима. Мой одежда, мой одежда!

Но старик уже держал в руках его одежду, его офицерский мундир. Он бросил их ему.

— Найн, — сказал немец. — Я хотель ваша одежда. Я есть ваш арбайтер, работник, слуга...

— Ну, это ты лишнее говоришь, — сказал старик. — Мне работники пока не требуются. Я еще, слава богу, сам работник, дай бог всякому. А ты давай выходи со двора. Нагляделся я на вас на всю жизнь. Будет. Пускай теперча с тобой казаки займутся...

И так как собеседников подходящих не было, старик посмотрел на пса Баритона, с рычаньем выползавшего в этот момент из конуры, и сказал ему:

— Чего захотели, а?

Москва, декабрь 1941 г.

В прошлом месяце пулеметчик Егор Мурашов наконец получил долгожданное письмо из дома, из Сибири.

Мать писала ему, что в доме у них все хорошо, все благополучно и, кроме того, Аниса, жена старшего брата Василия, родила мальчика.

Мальчик справный, веселый и походит на дедушку Ивана Григорьевича. Хотели его поначалу назвать Иваном.

Но пока еще никак не назвали, потому что неизвестно, где находится в настоящее время его законный родитель, гвардии сержант Василий Мурашов.

Без его согласия как-то неудобно называть дитя. Вдруг он потом скажет, что без него тут самоуправничали, когда он был на войне! Написали ему уже три письма, но ответа никакого не получили. Где он, Василий, что с ним?

Дома, конечно, понимают, что война не сахар, всякое могло случиться. Но лучше отписать как следует, что случилось, — будет легче.

Мать просила Егора Мурашова как можно скорее выяснить, где его брат, и немедленно сообщить о нем в Сибирь, в город Усолье.

«Посылаю тебе, Егорушка, — писала мать в конце письма, — мое родительское благословение. Пусть хранит тебя в боях наш сибирский святой Иннокентий, в которого ты, конечно, не веришь, по глупости твоих молодых лет, но он все равно тебя должен хранить, раз я ему молюсь каждодневно. И брата твоего Василия тоже должен. И он, наверно, живой и здоровый и в полном порядке, но отписать вовремя не успевает, потому что мы тоже не дураки и понимаем, что письма писать там, наверное, не очень хорошая обстановка.