Чтение онлайн

В результате провокации Вильгельм Бланке и Игорь Александрович в 1944 году были арестованы. Это был второй арест Кривошеина после Компьеня. Его допрашивали и пытали в течение двух недель. Иногда его отвозили “ночевать” в тюрьму Френ, но чаще он оставался на рю де Соссэ, в мансарде, похожей на пенал, с руками, скованными за спиной наручниками. Кривошеина избивали, пытали “ледяной ванной”, “кормили” дружескими уговорами с подкупом и провокациями, рассуждениями о долге. Результат: нервное истощение от физических страданий и страха за семью и друзей. Его жена Нина Алексеевна и Никита в этот момент скрывались на ферме под Парижем, потом в семье Генриха де Фонтенэ - нашего друга и участника Сопротивления. Несмотря на тяжелые допросы и даже пытки он никого не выдал.

После своего ареста Игорь Александрович видел Бланке еще дважды. Один раз издали в гестапо, другой - на допросе в тюрьме Френ. Они были скованы одной парой наручников, поговорить им не удалось. Бланке на допросах никого не выдал, не сказал ничего, что могло ухудшить положение Игоря Александровича. Вернувшись из Бухенвальда, он узнал, что Вильгельм Бланке так же твердо и бесстрашно держался перед военным судом, который состоялся в отеле “Континенталь”. Он взял на себя полную ответственность за свои действия, сказал, что он немец, любящий свою родину и ненавидящий фашистский режим. Бланке расстреляли в августе 1944 года. Игорь Александрович в 1947 году вернулся в СССР, где был опять арестован. На допросах его упрекали тем, “что если он выжил в Бухенвальде, то, значит, был сотрудником гестапо”.

Мое послевоенное ленинградское детство прошло в окружении сверстников, рисующих на чем попало свастики. Для них немцы, - это фашисты. Потом фашистами стали нередко называть иностранцев и даже русских, которые выделялись из общей массы. Фильм Александрова “Цирк”, призванный воспитывать уважение к цвету кожи и профилю, экзамена на терпимость не выдержал. Образ “не своего” человека после распада СССР перенесли на людей кавказской национальности.

“Наш - не наш, свой - не свой” так въелось в сознание советских людей, настолько проникло в поры, что и новое поколение - те, кто теперь летает в бизнес-классе на “Эр Франс”, и те, кто живет в русской глубинке, с трудом сдерживаются от оскорблений. В слово “свой” вложено больше, чем принюхивание, в нем отгороженность от “не нашего”, желание подпереть стену Берлинскую, подновить железный занавес, внутри которого были свои круги ада и километры колючки, отгородившие “своих же от своих”, где сын доносил на отца, а брат в монастырских стенах расстреливал брата. Кто же был “наш” и “свой”? И когда же это безумие началось?

Прошлый век, как ни один в истории, был помечен построением “стен” и границ. Но стены рухнули, Европа едина, человек обрел свободу, но так и не пришел к согласию с самим собой. Труднее всего осмыслить, что “своего” можно встретить за пределами своей семьи, города, страны и языка. А порой близкий, родной человек на поверку оказывается чужим…

–  Вот видишь, Галка, здесь есть перевод на русский язык, - услышала я за своей спиной в туристическом берлинском автобусе мужской голос, - это они в благодарность нам, потому что мы им вернули Дрезденскую галерею и Пергамский алтарь. А могли ведь этим поганым фрицам ничего не возвращать!

Каждый европейский туристический автобус оборудован наушниками и семиязыковым переводом для удобства туристов. Русские теперь свободно путешествуют по миру и любуются его красотами.

Париж, 2007 г.

* Кривошеин Игорь Александрович (1899-1987) - участник Белого движения, французского Сопротивления, узник Бухенвальда. Репатриировался в СССР, был арестован, отбывал срок в Марфинской шарашке. В 1974 году вернулся во Францию.

Вижу лица, но лица другие

Даниил Чкония.

Я стою посредине Европы: Избранные стихотворения.
– СПб.: Алетейя, 2007.

Обложка оформлена в виде бандероли, “заблудившейся” в прошлом веке со всеми подробностями упаковки “нашенского” почтового отправления - грубой коричневатой оберточной бумагой и лохматящейся бечевой. Чкония, казалось бы, дизайнерский замысел сразу опровергает, начинает “Избранное” стихами недавнего времени “Чужие города” (2005), а заканчивает “Звуком осторожным” (1976), лирикой своей первой, тбилисской книжки. Новые стихи не таились под спудом, не лежали на почте, а достаточно традиционно выходили к читателю - книгами. Перелистывая вспять свой лирический дневник, автор не скрывает охватившего его, ранее незнакомого, чувства: “Я согласен назвать ностальгией / Бесконечно тягучие сны. / Вижу лица, но лица - другие. / И другие приметы весны”. Ностальгия эта особого свойства, она скорее сродни межировской “тоске по дому, по семье, по молодому по себе”, возникшей задолго до того дня, когда Межиров расстался с Отечеством. Продолжать сравнение этих двух поэтов бесперспективно: разные поколения (для Чкония межировское поколение - “отцы”), несопоставимый опыт жизни, разные темпераменты и много другого разного. Но сожаление об утраченном - по собственной вине и по воле судьбы - их роднит в известной степени.

Жизнь без границ, о которой он подспудно мечтал прежде, осуществилась.

Постоянная смена пейзажа - естественное для него состояние. Это не эмиграция, а, если хотите, мировоззрение. Ему дано быть гражданином мира, но не без отягчающих обстоятельств. Прошлое волочится за ним следом, крест-на-крест перетянутое бечевкой, которая хоть и махрится, но все еще достаточно крепка. Почтовое отправление он запустил сам, вслед себе же, надеясь когда-нибудь распечатать посланное.

Он родился в Порт-Артуре, куда Вторая мировая занесла его родителей-медиков, мать, уроженку Кутаиси, и отца, жителя мариупольской слободки. В одном из лучших своих стихотворений под названием “Потомок” он говорит об этом обстоятельстве не без гордости. В самом деле, повезло - так эффектно родился на свет: “На Западе орудья не рычат, / И на Востоке гул стихает медный. / Все празднует! Да я и сам зачат / Родителями на волне победной”.

“На волне победной” трудно продержаться всю жизнь, но именно она определила характер этого поэта, скорректировала и продолжает корректировать его судьбу. И при этом Чкония - отнюдь не пафосный стихотворец. Он - чистый лирик. Политика (в стихах) - не его стезя. Скажем, не стоило бы причислять к числу его удач стихотворение “Перед паузой” (по нему была названа очередная книга, вышедшая в 1997-м) и, проявляя въедливость, выискивать неудачи в удавшейся книге. Она “по кругам пристальным пошла”, читатель сам очистит зерна от плевел. В названном выше стихотворении последняя пронзительная строка с лихвой искупает пафосный пережим предыдущих семи. Лирик взбунтовался: “Куда ни посмотри, врали везде речисты. / И выбор у меня один - рубить сплеча. / Где коммуняки лгут, куражатся фашисты, / Там, где потеет бесноватый сын юриста, / Совсем не надобен печальный сын врача”. Стихотворение датировано 21 сентября 1995 года. Почему дата была так важна автору? Несогласие не только с окружающим, но и с самим собой требовало исхода. Выход был найден, точка поставлена. Но до следующей коллизии, которая не за горами.

О том, что выбор был отчаянный, свидетельствуют стихи из той же книги, что и процитированные (они стоят рядом): “Ритмический рисунок…”. Он хлопнул дверью. За ней остался и негласный запрет на выход за пределы регулярного стиха. И, не слишком склонный к этой форме стихописания, он “распечатывает” верлибр. Свобода так свобода. Размышления неподдельно горьки: “нам всем предстоит / умереть / и хорошо бы сделать это / по-человечески”. К верлибру, однако, Чкония остался все-таки прохладным. И уже в этом опыте проговаривается: “…хорошо / если вечер дождливый / накиньте старый плащ / (именно старый плащ / а не модерную куртку) / отправляйтесь бродить / по тихим переулкам…”.

“Перед паузой” - пожалуй, единственная книга, где он отдает заметную дань нерегулярному стиху. Более ранняя “Слободка. Мариуполь” (1990) - включает верлибр “Если выйдешь из калитки…”. Не в “старом плаще” сочиняется и “Нью-Йорк в ритме джаза” (“Перелетная птица”, цикл, не ставший отдельной книгой), свободный, с широким дыханием опус. Вполне удавался автору и белый стих. Однако ностальгия по “старому плащу” (вспоминается Булат Окуджава, хотя у него: “…и новый плащ надену, / И пред тобой пройдусь, / Как поздний лист, кружа…”) - одно из самых естественных состояний Чкония-поэта.

Его борения с самим собой плодотворны, он весь из них состоит. Именно эта способность - вовлекать себя в противоречия, попадать в самую сердцевину их клубка, а потом, выпутавшись, наматывать их на локоть - дает в итоге лучшую лирику автора. Героини его стихов прежде всего привлекают поэта возможностью вступить с ними в борьбу, в любовный поединок.

В ранних стихах проводником для него часто бывал Осип Мандельштам, хотя присутствие его точнее, пожалуй, следует именовать нравственным ориентиром (см. названия первых двух книг и даты их выхода к читателю, по тем временам в них заключался отчетливый для посвященных вызов - “Звук осторожный”. 1976. Вступительное слово А. Цыбулевского. Тбилиси. Мерани; “Подводный камень”. Москва, “Советский писатель”. 1986). Чкония и позже, в стихах 2002 года (“Я вернулся в мой город - и дальше по тексту любому…”), сверяет часы прежде всего с Мандельштамом. Что касается современников, довольно заметной - помимо Межирова - представляется оглядка на старшего по возрасту Владимира Соколова: “О, музыка, спаси меня, спаси!” (“Предощущение”). Обращение к Соколову часто выдает попытку Чкония разобраться именно в собственных ощущениях. И это при том, что лирика Соколова прозрачна, хотя и осенена присутствием тайны и вины, которых поэт не собирался раскрывать, но и расставаться с ними тоже не намеревался, всегда оставляя за кадром. Чкония не особенно скрытничает, оглядка на мэтра не отменяет присущей его эмоциональным стихам чувственной интонации, которой у Соколова не наблюдалось.