Чтение онлайн

Однако живым и непосредственным учителем Чкония был в его молодые годы не кто иной, как Александр Цыбулевский - фигура полулегендарная и, увы, полузабытая. Ему посвящено одно из лучших стихотворений книги - “Владелец шарманки” (по названию одной из книг самого Цыбулевского), в котором, между прочим, нет ни слова о шарманке как таковой. Она звучит в самом стихе с его сдержанной тональностью и акварельностью ритмического рисунка. Это стихи о надежде: “Поманила - и столько наобещала, / И едва не свела с ума. / Все начнется сначала. Начнется сначала. / Только выйдем за те дома”.

Годы оглядок и скрытой фронды - давно позади, но это не могло не отразиться на стихе. Рамки прежнего книгоиздания, в которых выходили первые книги Чкония, включенные теперь в “Избранное”, не давали простора ни верлибру, ни эротической лирике. Любовная история недосказана в прежних стихах, поэт к ней все еще не остыл. Строгая муза достаточно часто напоминала о семейных ценностях: стихи о дочери, о сыне. Но воображение сопротивляется.

Не увядает в его стихах очарование грузинских пейзажей, неповторимость колорита грузинских селений и городов, звуков языка его матери. Он недаром заключает книгу избранного стихотворением памяти Яна Гольцмана, поэта и переводчика грузинского фольклора (“Грузинское стихотворение”. Два последних катрена): “Ветка к ветке, камень к камню - /Свить гнездо, сложить дорогу… / Протянись твоя рука мне - / Сразу чувствую подмогу! // И по-русски: скоро-скоро! / По-грузински: чкара-чкара! / Чок да чок - бычок Никора… / Чок да чок - бычок Цикара…”.

В ряду своих сверстников и современников Чкония не затерялся. Более того, в качестве главного редактора собирает их под обложкой успешно начатого и продолжающего выходить в Германии журнала “Зарубежные записки”. Возможно, решающую роль в этом начинании сыграла присущая Чкония-поэту манера - щедрость, широчайший жест, с которым он дарит читателю города и страны: “Я сочиняю эти города, / Угадываю, чую по наитью” (“Экскурсовод”).

Тут надо сказать, что за этим “сочинительством” стоит глубокая любовь к Европе в ее культурной ипостаси. На страницах книги множество имен - символов европейской культуры, прежде всего - искусства, в частности, живописи. Брейгель, Пикассо… “Красот засасывает тина / И тянет медленно на дно… / А все же лучшая картина / В музее Пикассо - окно” (“Антиб”). Приоритет действительности в ущерб искусству? Вряд ли. Жадный интерес к живой жизни, не умещающейся в музейных стенах. Глядя на летающих персонажей Шагала, Чкония не забывает и своего Пиросмани, которым восхищался еще в ранних стихах. “Под серою краской, как тени, / На грязной и пыльной стене / Жирафы, косули, олени, / Робея, тянулись ко мне” (“Старый духан”). Здесь удивительно важно слово “робея”…

В стихотворении “Брюссель поздним вечером” поэт говорит: “Я уже не рассказчик, я сам герой”. Именно так. Ведь речь о лирике.

Светлана Бучнева

Об авторе

| Максим Альбертович Амелин - поэт, постоянный автор “Знамени”.

Максим Амелин

“Храм с аркадой”

В Судакской крепости, если от Главных

ворот - налево - до локтя стены -

и вверх, особым на первый праздному

зеваке с виду ничем не приметный,

с торчащего зубом во рту столпа

единственным и с полушарием купола

по-над осьмигранником кратковыйным,

сей дом Господень, куда чередой

в устах отверстых с молитвами мирными

одни за другими, что на берег волны:

из диких нахлынувшие степей

законопослушники Магометовы

петь “Ля илляха илля-Лла” протяжно:

по зыбкому от Лигурийских пучин

пути пришельцы искусствоносные

свой строгий отчётливо “Патэр ностэр”

на мёртвом наречии повторять;

со “Шма Исраэль” далёкой изгнанники

земли, во всём полагаясь на свиток,

чьи буквы ведомы наперечёт;

пространств на суше завоеватели

и на море, “Отче наш” возглашая,

крюкам доверяться и знаменам;

простых прямые Мартина грозного

писаний наследники с “Фатэр унзэр”;

единоприродным Вышнего чтя,

из злачных вкруг древней Ноевой пристани

юдолищ выходцы, дабы страстно

“Хайр мэр” твердить и лелеять грусть,

рассудку низкому неподвластную, -

все были некогда здесь, а ныне -

в открытый с восьми до восьми музей,

где фрески, михраб и разноязычные

по стенам надписи, вход свободный,

и внемлет мольбам одинаково Бог

всего разобщённого человечества.

Об авторе

| Воронина Марина Борисовна живет в Городце Нижегородской области. Журналист. Опубликовала в “Знамени” (N 7, 2007 год) коротенькие истории о людях российской глубинки.

Марина Воронина

Хорошо там, где нас нет

“Я не знал перед моей поездкой за границу, которая так была для меня несчастлива, - что мне было лучше оставаться дома. … И все-таки я поехал. Дело в том, что судьба нас всегда наказывает и так, и немножко не так, как мы ожидали, и это “немножко” нам служит настоящим уроком. Я вернусь в Россию сильно потрясенный и побитый, но надеюсь, по крайней мере, что на этот раз урок не пропадет даром…”

Иван Тургенев

–  Все удовольствие - шестьсот баксов! Да где и когда я за копейки столько бы получила!

–  Одно утешение.… Нет, это катастрофа. Что делать думаешь?

–  В себя приходить. Все-таки вы не понимаете…

–  Что понимать! Ты там чуть не сдохла, сама признавалась. Или врала, как всегда?

–  Господи!..

–  Дура. Сердце у меня, конечно, радуется - тебя видя, а душа плачет. Что над собой сотворила…

–  Да уж, всем сплошное веселье теперь. Одни радуются, другие смеются: Ксенина вернулась!

Что ценнее: опыт или впечатления? Применительно к загранице, я имею в виду. Я и сейчас этого не знаю. Вот слушаю Анну, вернувшуюся из Турции, - ах! ох! отдохнула, женщиной себя почувствовала! вот что значит заграница! Потом смотрит на меня и осекается: не разбередить бы рану.… Какую рану, Анечка! Как объяснить, что все чешские неприятности - поскольку закончились - это часть моей бесценной жизни. Наука - бесспорно. Жизнь, она такая - учит и учит…

Я еще в Москве знала, что будут сплошные приключения. Те, которые на свою задницу. Все же об экстриме как-то не думалось. Признаю, в сорок три года надо соображать, куда лезешь. Не девочка. Здоровье не то. Воспитание. Правильно моя сестра говорит.

Родина моя… Однажды я предала тебя. Не каждый решится на подобный шаг. То был эксперимент нечаянный. Теперь я - враг. Прости. Отчаянный я совершила акт. Пустые дни гремят каменьями… Душа моя, как птица пением, пытается вернуться к радости. Но нет покоя мне, и сладости былых утех не возвращаются, и сбросить грех не получается. Я видела себя отрекшейся: картинка грустная и стыдная. Куда теперь, позором спекшейся, идти мне? Да и важно ли - идти, сидеть, работать, думать ли, - под грузом собственного ужаса. Не сбросить, не забыть.… Позволь же хотя бы помечтать, как с туесом, пусть понарошку, бреду я в глубину болот за русскою своей морошкой…

–  Работу мы тебе найдем. Только нескоро. А за квартиру плати сейчас.

–  Сколько?

–  Три тысячи крон.

–  У меня нету…

–  Как? Ты что, совсем без денег приехала? Володя, поищи там у нее…

–  Правда - без денег!

–  А жрать что будешь?

–  Так я думала… Я же на заработки ехала, мне обещали.

–  Русских здесь не любят, знаешь? Вы и работать совсем не умеете. Ленищ-щи…

Спать мне определили на полу. Снизу вытертый плед, сверху рваная простынка.