Чтение онлайн

– В сговоре они, думаешь?

– Да як день ясно! Мирон давно ее знает, вот и подсобил по старой памяти. А она ему – хлопчика, в награду, значит. У, пень старый, не хочет, вишь, по счетам-то платить.

– И что теперь?

– А таперь, думается мне, там все дорожки и сойдутся. К Сухощавому идти надобно.

– Ну так пойдем! Вон нас сколько! Айда, мужики? – обратился к присутствующим Жигалов.

– Не айда, а трында! – оборвал его порыв Демьян. – Ты чем слухал? Говорю ж, он с чертями за брата!

– А мне и сам черт не брат, – буркнул Федорыч. – От трехлинейки в лоб яшчэ ни один черт не спасал.

– Дурань ты! Думаешь, он, як я, будет травки перебирать да заговоры шептать? Хер там! Один раз глянет – кишками опростаешься. И все вы тоже разом.

– Так шо, каков план? – обрубил бормочущий гул Макар Саныч.

– Есть у меня идейка одна. Припасено у меня кой-чаго. Одно плохо – до хаты моей добраться треба. Поехали, шо ль?

За три дня в гостях у киловяза Максимка уяснил несколько вещей. Во-первых, местный суседка хозяина шугался. Сухощавый его загнал в самый дальний и пыльный угол и вообще шпынял как только мог. Большая разница с тем наглым и общительным домовым, что жил у Демьяна. Во-вторых, старик жить не мог без карт. Каждый вечер Сухощавый звал Максимку за стол – в секу перекинуться или преферанс. Тот поначалу отказывался, но в итоге сдался и согласился играть на спички. Спичек убывало то у одного, то у другого – обученный Свиридом, Максимка не сдавался, преисполнился совсем недетским азартом и играл, как чертом поцелованный. Они, бывало, сидели за столом до поздней ночи, при свечах, и кидали на стол карты под азартные возгласы старого киловяза: «бито», «взял!», «банкую!» Мухлевал Сухощавый, к слову, за милую душу, гляди в оба.

Ложились спать глубоко за полночь, а потом долго не получалось уснуть: Сухощавый ворочался и стонал во сне, скрипел оставшимися зубами. Робко выползал из-под печки домовой – непохожий совсем на Демьянова суседку, шерстистый и глазастый, не то как клубок пыли, не то котенок дохлый – и тихонько надкусывал оставленную сердобольным Максимкой корку хлеба да пил воду из блюдечка. Поев, суседка кланялся благодарно и уползал обратно под печь.

Распорядок жизни у Сухощавого был прост. Рано утром он выходил на улицу в трусах и майке, до ветру, и разговаривал с птицей. Вставал на четвереньки, растопырив острые лопатки на спине, смешно вытягивал вперед голову на худой шее и кричал в лес около избы всякие странные слова на птичьем языке – курлыкая, свистя, щебеча. Возвратясь домой, в ответ на недоумевающий взгляд Максимки пояснял:

– Алконосту молился.

– Кому?

– Птичка такая, райская. Богу-то я молиться не могу, а Пеклу уж незачем – отмолился. Вот, як пернатый, и щебечу себе. Ты давай, отрок, сам пожрать готовь, а то я не ем почти – зубов нема.

И шел на кровать, спать да пердеть. К полудню вновь поднимался, жалуясь на все на свете – от больной спины до клятого Хрущева, что всю страну кукурузой засадил. Садился чай пить, чихвостил Максимку за плохую заварку и снова звал в карты играть. К обеду приходили к порогу редкие просители. Сухощавый их за гантак не пускал, разговаривал через окошко – а то гвоздь привязан у порога, всякого непрошеного гостя скрючит так, что потом хрен разогнется. Максимка заметил, что у Демьяна обычно просили порчу снять, а вот к киловязу шли с просьбой ее наложить – странно даже, получается, что один порчу накладывает, а другой снимает, так и воюют, сами того не понимая. Или друг другу делают этот, как его, слово такое модное американское… Бизнес? Правил никаких у киловяза в избе не было, делать ничего не требовалось. Демьян-то Максимку по делам гонял – туда поди, то принеси, там почини, здесь прибери, а Сухощавому все одно – чтоб было с кем в карты поиграть да лясы поточить. Сядет вечером, тасуя колоду, и заладит сказывать:

– Киловязом-то, пацан, быть выгодно.

– Гэта чем же?

– Ну а шо, пред киловязом все двери открыты – все его уважают да боятся, прохожие в ноги кланяются, гостинцы вона якие приносят. А яшчэ киловяз может деньгами брать, а не подарками одними, як Дема твой. Девки знашь як нас любят? Ох, скольки ж у мене их было – и чернявых, и руснявых, и рыжих; и толстых, и худых, мелких да высоких, жопастых да сиськастых. Эх, гиде ж молодость та…

– А коли я не хочу, шоб меня боялись?

– Як не хочешь? – удивлялся Сухощавый. – Дурной, шо ль? Все хотят! За кем страх – за тем и власть. Вона, як Сталин. Или ЧК. Ты им тольки слово поперек вякни – враз в бараний рог скрутят. И ты так же можешь – шоб по одному твоему слову девки рогатки раскидывали, а мужики в портки ссались.

– Якие такие рогатки? – переспросил Максимка, бросил взгляд на выточенное Демьяном орудие, лежавшее рядом на лавке. Но киловяз, кажется, имел в виду другое. Тот, проследив за его взглядом, хрипло расхохотался.

– Эх, юный ты зусим. Ничога, як волосы полезут да трусы пачкать начнешь – сам усе зразумеешь. А там ужо и взвесишь, шо табе больш по нраву – масла миска за корову найденную али чаго послаще…

И Сухощавый мерзко так причмокивал, облизывая запавшие губы.

Максимка от скуки заместо книжек читал старые Демьяновы тетрадки, взятые из дому. Хоть чернила и расплылись от давности, но то, что можно было разглядеть, ввергало мальчика в изумление – мир знатков раскрывался в новом свете. И написано-то как красиво! Писал то явно не Демьян: вместо обычных «докторских» закорюк по желтым листам змеился каллиграфический женский почерк, как у Анны Демидовны:

«Передать силу заговора можно только младшему летами; некоторые заговоры нужно произносить под связанными ветвями березки, над следом; другие – натощак, на пороге, в чистом поле, лицом к востоку, на ущерб луны. Всего страшнее чары при исполнении религиозных обрядов; задумавший на “безголовье” врага ставит в церкви свечу пламенем вниз или постится в скоромный день».

Читая другой отрывок, Максимка вспоминал, как шептал Демьян над травками да цветками, с необычайной нежностью, чуть ли не напевая слова и будто вспоминая о ком-то, близком его сердцу:

«…Траву ту звать тихоня. Растеть окала зелини, листички маленькие рядышкым, рядышкым, твяточик сининький. Растеть окала земли, стелитца у разные сторыны…»

Сухощавый же, заметив, как Максимка сидит, перебирая сухие листы тетрадей, спросил с хохотком:

– Ты чагой-то читаешь там всё?

– Дык Демьян вучить наказал… Заговоры, зачины, да вот – тута учёба всякая. А вы, дядька Мирон, разве не читаете ничего, не учите?

– Я, пацан, ужо давно учёный, – отвечал Сухощавый, сплевывая в помойное ведро, – а коль чаго понадобится – мне и так черти на ухо нашепчуть. Их-то долго звать не надо – в печку крикнул, так зараз явятся, падлы такие. Слышь, давай в картишки перекинемся, а?

– Дядька, у меня от ваших карт ужо глаза болят!

– А от тетрадок не болят? Чаго ты як маленький? Партеечку всего? – и старый киловяз уже бесцеремонно садился за стол, тасуя замусоленную свою колоду и скидывая тетради на табуретку. На картах он был прямо помешан, да и с Максимкой ему было играть явно веселее, чем с бесами, и тот даже слегка подыгрывал Сухощавому, из разу в раз восхищаясь его «зехерами». И, хотя старик без устали молол языком, к игре подходил серьезно, и лишь на второй день Максимке удалось его впервые обыграть. Киловяз тогда задумчиво почесал «Ныробом» – тыльной стороной ладони, значит – морщинистый подбородок и прогудел:

– Видать, заметили тебя черти: масть подсовывают…

Так и прожили они три дня – с картами и бесконечными разговорами да пересудами обо всем на свете. Было не сказать чтоб скучно.

На третий день киловяз утром не пошел совершать свою странную молитву, а первым делом принюхался, вытянув морду, как собака, и сказал Максимке:

– Чайник ставь. Гости будут.

За оградой словно бы стемнело – утро не спешило наступать, окрестности заволокло серой мутью; солнце потускнело и даже как будто покрылось рытвинами – что головка сыра, а краски из предметов испарились, став безжизненно-бледными, почти бесцветными. Небо приобрело ржавый оттенок зубного налета. Максимка почувствовал такую тоску, что хоть вешайся; да и киловяз был ворчливей обыкновенного. Поставив чайник кипятиться, Максимка сел за стол, выглянул в окошко. По деснам разливалась знакомая зубная боль, как и обычно при приближении нечисти. Заметив, как тот скривился, Сухощавый крякнул: