Чтение онлайн

Отец тем временем, занимаясь своим делом, ходит из комнаты в комнату, подбрасывает то одно, то другое словцо.

— Увидишь всех крупных писателей страны: Шолохова, Федина, Оренбурга...

— Причем тут крупные? — возражаю я. — Это совещание молодых. Старикам-корифеям там и делать-то нечего.

— А кто же вас учить будет? — парирует отец.

— Да не учить нас собирают. Спросят, кто что сделал!

— Чего с вас спрашивать-то? — уже посмеивается папаша. — Вы еще ничего и не создали.

Тут, конечно, он имеет в виду меня.

— Создали, — отзываюсь сухо. — И еще создадим...

— Ну, ну, валяйте, Марат Александрович...

Вот так и припираемся до тех пор, пока не входит мама.

— Ну, вот и я! — весело говорит она. — Сушеной дыни достала. Пришлось в Кегли съездить. — Мама вынимает жгуты дыни из сумки и начинает упаковывать.— Съездишь в Реутов: деда и бабушку навестишь, — напутствует она.

Отец, еще не успокоившийся после нашей с ним беседы, замечает:

— А чем они жевать будут твою дыню? Им уже по восемьдесят. У них и зубов не осталось, все стерлись.

— Сами не смогут, так других угостят, — тут же находится мама. — По-твоему, вообще без гостинца что ли ехать? Вот тут второй сверточек положу, Марат. Улыбиным — дяде Феде и Вере Федоровне передашь.

— Федора дыней не удивишь, — опять возражает отец. — Он от этой дыни еще в гражданскую малярией мучился. Клял все время ее. «От дынного соку, говорит, заразился».

И вот я уже в воздухе. Бортпроводница раздает конфетки, чтобы не заложило уши. Ходит и открывает и закрывает дверцу. Видно сидящих пилотов. А что если кто-нибудь из летчиков нашего полка ведет машину? Присматриваюсь. Нет, незнакомые лица. И тут опять ощущаю странную потерю: надо было бы взять Тонин адрес. Тоню-то при желании я наверняка мог бы повидать...

Летим почти весь день с посадками в крупных городах. Наконец приземляемся во Внуково. Опять хлопоты. Выдача багажа. Поиски такси. Мог бы, конечно, проехать и проще. Но я в Москве — впервые, и совершенно не знаю — где Останкино, где гостиница «Заря». Наконец, удается сесть в такси.

— Куда? — спрашивает шофер.

— В гостиницу «Заря».

— Ого! Богатый пассажир. Наверное, первый раз в столице?

— Первый, а что?

— Оно и видно... Далековато до «Зари». Лучше бы добирались автобусом.

— Ничего, поехали.

Прежде всего, что мне бросилось в глаза, когда я вошел в фойе Дома культуры «Правда», — это знакомые лица. Я даже успел воскликнуть про себя: «Ба! Знакомые все лица!» И только тут сообразил, что видел эти лица на портретах. Вот Шолохов — в тесном окружении фотокорреспондентов. Беспрестанно вспыхивают блицы и трещат киносъемочные аппараты. Вот у колонны Твардовский и еще два седоволосых. Один из них тоже очень знаком. Ба, да это же Михаил Исаковский! А вот и Федин проходит с кем-то. «Ну, отец! Я терплю от тебя полное поражение. Ты и здесь оказался дальновиднее меня. Именно — старики-корифеи. Именно они! Они будут нас учить!» После докладов в течение десяти дней будут проводиться семинары поэзии, прозы, драматургии, критики... Вот и списки: кто в каком Семинаре примет участие. Подхожу к стенду, отыскиваю свою фамилию. Семинар молодых поэтов. Группа — одиннадцать. Место проведения — Московский горком комсомола. Ответственные — Л. Ошанин, А. Кулешов, С. Капутикян и так далее.

Подборку моих стихов обсуждают во второй день семинарских занятий. Ведущие семинар поэты уже ознакомились с моим циклом «Огни в пустыне», да и в «Смене», кое-кто читал некоторые из них. Начинают не спеша, со знанием дела. Особенно не ругают, но и не хвалят. Учат, советуют... К полудню я, словно рак распаренный, от волнения. А тут корреспондент радио:

— Лев Иванович, — обращается к Ошанину, — не могли бы представить у нас в передаче лучших? Человека три, не больше?.. На пятнадцать минут.

— Можно, — говорит он. — Это мы сейчас и с превеликим удовольствием сделаем.

Прищурившись, он смотрит на всех нас, сидящих в небольшом зале, и говорит:

— Сильва, Аркаша... Я думаю, вы не будете против, если мы предоставим право выступить Природину, Гилевичу и Гаврусеву. По-моему, это наиболее интересные поэты.

Возражений нет. Через полчаса — в студии. Записываемся на пленку. А когда выходим, Ошанин мне говорит:

— Марат, вечером литературная встреча в ЦДЛ. Будешь читать одно стихотворение. Подбери сам. Можно «Рыжий караван», но еще лучше о расстрелянном комиссаре.

В гостиницу я в этот день не попал. Обедали в «Праге», просидели чуть ли не до самого вечера. От ресторана до ЦДЛ — рукой подать. Пришли как раз вовремя. В круглом зале, на возвышении — стол и стулья. Это для нас, выступающих. Ниже уже сидит публика. Вверху, на балконе — старики: Безыменский, Антокольский, еще кто-то... Я никого тут не знаю и чувствую себя потерянным. Но вот знакомое лицо. Да это же москвич Миша, который приезжал в Хурангиз. Я пробиваюсь к нему и кричу:

— Миша, привет... Миша!

— Какой тебе Миша? — одергивает кто-то недовольно. — Это же Михаил Лукашов.

— Да нет, я вон того, в синем пиджаке...

— Ну и я тебе говорю о нем... Лукашов он. Кое-как я все-таки пробился к Лукашову:

— Здравствуйте! Узнаете?

— Нет, что-то не припомню.

— Хурангиз... Литобъединение...

— А! — восклицает он. — Ну как же, как же! Сержант? Это ты, по-моему сказал, что весь полк набил хлопком подушки, и никого не судили...

— Ну да... Я стихи на вечере читаю.

— Ты? Вот здесь?

— Да...

— Ну, ну... С кем, оказывается, свела меня судьба. Ну, бывай, мне некогда. Меня ребята ждут. Освободишься, подходи.

Ошанин объявляет вечер встречи открытым, произносит вступительную речь и предоставляет слово Евтушенко. Он высок и молод и не слишком знаменит, хотя о нем уже говорят. Читает стихи из своей книжки «Разведчики грядущего». Немножко рисуется, глаза закатывает. А в общем — это поэт. Потом Котов, Рождественский, Кеулькут. Аплодисменты не слишком хлесткие, но все-таки. Вот и мне за моего комиссара выдали положенное. Я сел и опомниться не могу. Когда читал, никого перед собой не видел, все плыло перед глазами. Отдышался, вытер пот платком, стал приглядываться к сидящим в зале. И тут увидел Тоню.

Я отвернулся, потому что решил — мне почудилось. Потом опять несмело направил взгляд на нее. Она, как тогда, в день нашей первой встречи на озере, улыбнулась и пошевелила двумя пальчиками. Это она. Это ее жест. Ее любимый жест. Я не выдержал, легонько кивнул. Она улыбнулась опять и глаза ее засверкали. Видимо, всплыло в памяти все хорошее, прошлое...

Я все время смотрел на нее и ждал, когда же будет конец нашему вечеру. Слушал я поэтов без внимания. Только певучие восклицания да всплеск ладоней усваивал мой слух, но не смысл прочитанного.