Чтение онлайн

Около часа Филатов с неподдельным интересом разглядывал десятки экспонатов, которыми владели когда-то русские и иностранные государи, диктаторы, вожди, фавориты-временщики. Тут были образцы боевого и парадного оружия, принадлежавшего сильным мира сего, – мечи, сабли, палаши, шпаги; тут были их печати, каким-то чудом избежавшие уничтожения, обязательного после смерти владельца; черновики приказов, распоряжений, правленные собственноручно властителями проекты законов... Были тут и просто личные вещи – табакерки, трости, украшения. В стеклянном шкафу висели мундир Николая Второго и шинель Сталина. И конечно, многое из того, что сопутствовало последним минутам властителей, – например, револьвер, которым был вооружен один из убийц семьи последнего императора России, а также невесть каким образом сохранившийся обломок кареты Александра II, в которой император-освободитель отправился в последний путь под бомбы народовольцев. Странная и страшная коллекция завершалась маузером, принадлежавшим Феликсу Дзержинскому.

– Говорят, – пояснил хозяин коллекции, – что сам Дзержинский никогда из него не стрелял. Грязную работу за него делали другие. А вот этот ствол, – он указал на витрину, в которой возлежал на бархатной подушке пистолет, – поработал. Из него был застрелен Берия. Генерал, приводивший приговор в исполнение, отправил оружие под пресс, но один из офицеров его подменил.

– А вас не надули, это действительно тот пистолет? – спросил Юрий.

– В протоколе о казни сохранился его номер, так что все совпадает. Кстати, у меня десятка два наградных стволов, принадлежавших расстрелянным чекистам Ягоде, Ежову и Берии. И поскольку задание, которое вам, Юрий, предстоит выполнить, связано с потомком одного из них, хочу сделать маленький подарок. Правда, в руки вы его получите, когда мы окончательно договоримся.

Логвиненко отошел в угол зала и открыл большой сейф, замаскированный портретом Фридриха Великого в полный рост. Спустя минуту он вручил Филатову грозный на вид «вальтер».

– Это оружие тоже принадлежит истории, но для меня ценности не представляет, – сказал он. – Пистолет – подарок высокопоставленного эсэсовца Рудольфа Шимана одному из заместителей Берии. Было это в 1939 году, когда Сталин и Гитлер пили друг за друга на банкетах. Эсэсовец германский погиб в сорок пятом. А внука «нашего эсэсовца» предстоит убрать тебе, – Вилор Федорович неожиданно перешел на «ты», как бы показывая, что с этого момента их связывает незримая, но прочная нить. Казалось, в том, что Филатов будет ему предан, он не сомневался. – Внука этого зовут Фома. Или Константин Валентинович Фомин, если угодно.

Вилор Логвиненко мог обаять любого человека. Тонкая, а порой грубоватая лесть – кому какая больше подходит; показная, но иногда и искренняя заинтересованность в человеке; отсутствие жадности – Кайзер иногда мог осчастливить царским подарком даже человека, просто ему симпатичного. Но главное, то, в чем Логвиненко не признавался никому – ни отцу, ни матери, а в общем, даже и себе самому, – это его усилившаяся с годами способность буквально видеть душу человека насквозь. Это проявилось у него с ранней юности – уже тогда он, сосредоточившись, мог вызвать в своем мозгу какое-то свечение – ауру – и по ее цвету определить, как к нему настроен человек. И в соответствии с этим выбирать манеру поведения. Аура Филатова была того цвета, который характеризовал общее состояние тревоги, но вражды к себе он не ощутил. Нет, генерал Логвиненко не считал себя экстрасенсом и, чтобы не привлекать к себе внимания, никогда ими не интересовался. А ведь развей он в себе эти способности, мог бы стать одним из адептов тайных школ. И очень сильным адептом... Но власти, как он считал, ему хватало и так. Пока, во всяком случае. А если успех будет сопутствовать ему и далее...

Главный соперник Логвиненко депутат Государственной думы Константин Фомин, известный под кличкой Фома, ставил этот постулат под сомнение. Этот господин так прочно окопался у власти, что вышибить его оттуда можно было лишь выстрелом «Авроры». Да и то навряд ли. Фомин пережил стольких врагов, что и счет им потерял. А пережил потому, что знал про них больше, чем сами они про себя знали. Теперь Фоме предстояло унести это знание с собой в могилу.

Безусловно, у Логвиненко хватало возможностей «заказать» Фому профессионалу. Но слишком много людей знали, кто является главным врагом Фомина, и на Кайзера сразу пошел бы такой накат, что голова на его плечах вряд ли удержалась бы. В конце концов Вилор Федорович решил рискнуть и убрать Фому, не связываясь с киллерами, хозяева которых после исполнения заказа держали бы его за горло. Логвиненко решил «слепить» свежего киллера. Его выбор пал на Филатова. Дело в том, что Фома родился больше чем полвека назад... в городе Ежовске.

Когда из сводки преступлений Логвиненко узнал о двух убийствах, он задумался: зачем это простой охранник-пьяница решился на такое? И дал команду работавшим на него людям выяснить, что же произошло. Командой «следователей» руководил «человек в сером», тот, что представился Филатову Матвеем Кузьмичом, а на самом деле именовавшийся Тарасом Владимировичем Есаковым. Он служил в Управлении собственной безопасности ФСБ и, по некоторым причинам, был обязан генералу по гроб жизни. Кроме того, Кайзер с изумлением обнаружил у Есакова хоть и менее слабую, чем у него, но способность к экстрасенсорному восприятию. Есаков-то и разыскал Юрия, не сумев, правда, разобраться в побудительных причинах его поступков.

– И все же почему ты укокошил того сторожа на станции? – спросил как бы невзначай Логвиненко. Они все еще были в музее, и Юрий слушал объяснения Кайзера, между которыми тот и задал свой «вопросик».

– Я его не убивал, – ответил Филатов и вкратце рассказал свою историю, опустив некоторые моменты. – Сами видите теперь, что и у меня с тамошними «ребятами» есть кое-какие счеты.

– Ну, про «счеты» ты забудь! Твоя задача будет однозначной: устранить Фому. И все. Потом заляжешь на дно на какое-то время.

Филатов подошел к витрине, где под стеклом сверкала бриллиантами наградная табакерка времен Екатерины Великой. Он устал от обилия раритетов, до него никак не доходило, что он должен сделаться пошлым наемным убийцей. На это он не соглашался никогда, разве что если смерть грозила невинным людям. Но возможность разобраться, кто же его подставил, заставила его на этот раз изменить своим принципам.

Из раздумий его вырвал голос Логвиненко:

– А теперь я тебе покажу единственное, что в моей коллекции не имеет касательства к властителям. – Он подошел к сейфу, скрытому на сей раз портретом Мировича, неудавшееся освободителя императора Иоанна Антоновича, и достал... скрипку. – Это Страдивари. Знал бы ты, сколько я за ней гонялся...

Юрий не без трепета прикоснулся к инструменту величайшего из мастеров. В детстве он закончил по настоянию матери музыкальную школу, как раз по классу скрипки, и помнил, с каким придыханием произносили там это имя: Антонио Страдивари. Тысячи музыкантов отдали бы душу дьяволу только за то, чтобы провести смычком по струнам инструмента, который Филатов держал сейчас в руках. На обычном месте четко прорисовывалось клеймо мастера из Кремоны. Скрипка и на вид была очень стара, но на ней были натянуты современные струна, и Филатов, не удержавшись, проверил пальцем строй инструмента, подкрутил колки. Звук был глубок и ярок, как человеческое сопрано. Логвиненко достал откуда-то смычок и похлопал им по ладони левой руки:

– Жаль, не играю...

Филатов рассматривал скрипку на свет, словно хотел запомнить малейшую царапинку, на деках, малейший блик на легка потускневшем лаке, секрет которого так и не был до: их пор раскрыт. И вдруг наморщил лоб: на нижней деке, напротив того места, где музыканты придерживают скрипку подбородком, промелькнуло, подобно видению, какое-то геометрически правильное пятнышко. С минуту Юрий рассматривал его под разными углами и вдруг замер:

– У вас есть лупа?

– Конечно! – Кайзер подал старинную лупу в серебряной оправе. – Что ты там увидел?

Филатов вновь нашел нужный угол освещения и усмехнулся: на инструменте стояло клеймо другого великого мастера, простого российского крепостного: «Иван Батов».

Юрий молча протянул инструмент и лупу Боссу. Тот повертел скрипку, застыл, потом медленно, как музыкант после окончания игры, опустил ее к ноге. Помолчав, выдавил:

– Это ж надо, как накололи...

– Батов, – сказал десантник, – подделывал клейма итальянцев только для того, чтобы на его инструменты обратили внимание. Ну кому нужна скрипка производства какого-то мужика? Но его скрипки были не хуже. Дайте! – он взял скрипку из рук ошеломленного Логвиненко, поднял смычок, взял несколько нот («Надо же, не забыл за столько лет!»), и под сводами подземного зала сперва несмело, с ошибками, но потом все более чисто зазвучал «Полонез» Огинского.