Чтение онлайн

Разведдозор, отправил, а сам тем временем от костра в сторонку отошёл. На пенёк вечерний помидор поставил. Десять шагов отсчитал, фонариком подсветил и расстрелял овощ глухими пулями. Полегчало. Вернулся к костру, достал походный блокнотик, и, расписав «Мон-Бланк», оставил пометку самому себе на потом: «Путь не требует сюжета, Путь сам себе сюжет». А потом ещё одну фразу написал, только что в голову забредшую, умную: «Настоящее — это попытка прошлого не допустить будущего». Буквы кривыми выходили — руки стыли. Что поделать — октябрь в правах. Россия, ночь, октябрь и всё такое. Достать чернил и плакать, ё-моё.

Тут Йоо сняла наушники, вытащила изо рта чупа-чупс, и заметила, не то осуждая, не то восхищаясь:

— Интересный ты, Пелевин, чел, — даже здесь, в таком засранстве писать умудряешься.

— Профессия такая, — буркнул Виктор в ответ.

— Странная всё-таки профессия.

— Нормальная.

— Наверное, капустная?

— Да, не сказал бы.

— А чего ради тогда скрюченными от холода ручонками по бумаге елозить? Наверное, людей нравится уму-разуму учить? Да, Пелевин? Тащишься от этого? Колись.

— Народы поучать — последнее дело.

— Ради чего тогда? Ради славы?

— Этот бой не ради славы.

— А ради чего?

— В двух словах не объяснить.

— А если.

— Блин, достала! Всё ей на свете объясни. Ну как тебе… Знаешь, наверное, что по теории вероятности, если за клаву посадить бессмертную мартышку, то рано или поздно она отстучит на ней «Я помню чудное мгновенье». Слышала такое?

— Угу. Вроде.

— Так вот, я полагаю, что все писатели мира это такая коллективная обезьяна, которая, если не будет лениться, однажды напишет, пусть даже и случайно, нечто… Короче, какие-нибудь такие слова напишет, от которых люди проснуться. Понимаешь? Слова, которыми люди спасутся. Вот, собственно, и всё. И я лишь часть этой креативной обезьяны.

— Люди спасутся? А-а-а, помню-помню… Ты же мечтаешь народы творчеством своим в бессознанку отправить.

— Ты что-то путаешь. Я же говорил тебе, что не лишить сознания мечтаю, а пробудить его. Причём в слове «пробудить» я ставлю два «дэ».

— От слова «будда»?

— Да.

— Думаешь всё-таки, это у тебя получиться?

— Пусть не у меня, пусть у кого-то другого, у того, кто поудачливей или поталантливей, чем я. Но когда-нибудь у кого-нибудь да, обязательно получиться. Должно получиться. Поэтому всем, кто может держать перо в руке, нужно, повышая вероятность чуда, писать, писать, писать. Слова, слова, слова… И маленькие собаки, как Чехов говорил, должны лаять, не смотря на наличие больших.

— Слова, слова, слова… Шекспир какой-то… Но ты же сам мне говорил, что словами ничего объяснить нельзя.

— Говорил. А и не надо ничего специально объяснять. Не надо стараться. Надо просто писать. Как умеешь. В том-то весь и фокус, что слова сами собой в нужную фразу однажды сложатся. Так будет. Я верю. И когда человек прочитает это уникальное послание, захочет он от восторга крикнуть «Ах!». Во сне, конечно, крикнуть не сможет. Но желание будет так сильно, что он проснётся. И крикнет. Как новорождённый. И станет, наконец, свободным.

— Тебе надоело быть Пелевиным, ты хочешь стать Морфеусом?

— Ты о чём?

— Тот ведь тоже горазд был всех пробуждать. Бубликами не корми. А кто его, спрашивается, просил это делать? Жил себе человек, жил, худо-бедно жизни, какая ни есть, радовался, а его вдруг бац, ходи сюда, и в бочку с дерьмом по макушку. И за плечи ещё держат, чтобы не вынырнул.

— Ты пропустила тот момент, когда Морфеус предлагал выбор?

— Это когда синюю или красную пилюльку? Да? Хорошенькое дело! Попробуй, откажись, когда такой нигер накаченный тебя на ширяево подсаживает. Попробуй откажись… Хавай, лови приход и о деинсталляции потом даже не мечтай. Здорово! Ну, в принципе да, там был какой-то выбор… А ты сам, кстати, такой выбор предлагаешь?

— Ну… Конечно. Вернее как, — этот выбор существует изначально. Ведь читатель романа никогда не бывает случайным. Читатель романа не телезритель. Читатель — это тот, кто действительно что-то ищет. Ищет, сам, правда, не всегда понимая, что именно. Какую-то истину. Или выход. И чтение книги для него — лишь способ поиска.

— Ясно… Ну парус в руки тебе тогда, Пелевин, и ветер тебе в спину, — пожелала Йоо, натянула на уши наушники, вставила чупа-чупс в рот, и закрыла глаза.

— Спасибо на добром слове, — сказал Виктор, спрятал блокнот и вытащил нож.

Уколол кончиком указательный палец, дождался, когда появиться алые капли, вытащил маленькое зеркальце и стал писать кровью на его поверхности. И всё, что он писал, в тоже мгновенье появлялось на серебряном круге луны. Слово в слово: «Ната, передай Сорокину, что я нашёл Живую воду. Пусть ноги попридержит. Он знает, о чём я. Целую. Пелевин».

Только с телеграммой закончил, едва зеркало успел травой протереть, тут как раз Испанский Лётчик из разведки возвратился. Тихо подкрался, как положено. Индейским шагом — с пятки на носок. Не топоча медведем и не хрустя ветками.

Присел возле Виктора, стал докладывать:

— В общем, так майор. Там, с той стороны, вдоль оврага дорога тянется. На юг. А в полутора километрах развилка. Направо, налево и прямо. На восток то есть, на запад и, соответственно, дальше, на юг. И вокруг этой самой развилки наблюдается активность. Большое скопление всякой техники. Прожектора мощные включены по кругу. Оцепление в два кольца выставлено. Люди какие-то снуют. Картинка, короче, как у Спилберга в «Контактах третьего вида». Я ближе не стал подходить. От греха. Тем более, похоже, не из нашей это всё сказки. Не по нашу это душу.

— Ясно, — кивнул Виктор. — А где Мурка?

— Не знаю, мы сразу разделились.

— Подождём её. Посмотрим, что она скажет.

Испанский Лётчик покачал головой.

— Что не так? — не понял Виктор.

— Да это я так, удивляюсь образности русского языка, — пояснил испанец, — только, пожалуй, русские могут увидеть то, что кто-то сказал.

Виктор только плечами пожал. А что тут скажешь?

Ждать Мурку пришлось долго. Виктор даже подремать успел. Выставил ночной дозор в составе Йоо, Дюка и Артиста, а сам расслабился вполглаза.

Мурка пришла не одна. Приволокла с собой какого-то паренька пьяненького. В камуфляже. На погонах сержантские лычки. На шевронах символика войск связи.

Паренёк был действительно хорошо датый. Если бы не холод ночной, вообще бы его, пожалуй, развезло. Да и сама Мурка, надо сказать, была… В несколько растрёпанном состоянии.

— Вот, Витенька, — весело хохотнула Мурка, — я тебе языка добыла.

— Кто такой? — спросил Виктор у щуплого сержанта, рассматривая его в упор.

— Гвардии сержант Успенский, — смущённо ответил, поправив съехавшие очки, сержант. — А шило у вас правда есть?