Чтение онлайн

— «Разобраться» — это как? — прищурился Виктор. — Ликвидировать значит Физически?

— Это ты сказал, я не говорил, — закачал седой своей головой старик. Мне нельзя так говорить. Восемьдесят семь мне. Скоро Отчёт держать предстоит. Нельзя мне уже такими словами туда-сюда кидаться.

— Ладно, я всё понял, старик. Условия твои принимаю. Деваться мне всё одно некуда. И ещё потому соглашаюсь, что понимаю я тебя. У нас своя тема, у тебя своя.

— Не только у меня, — поправил Виктора старик, — у всего рода нашего.

— Лады, дед, разберусь я с этим вашим Шоно. Во всяком случае, постараюсь. Попытаюсь, а там уж, как получиться. Только спросить у тебя хочу.

— Чего?

— Неужто у бурят в чести кровная месть? Буддисты всё же.

— Мы такие же буддисты, как и вы православные. Это всё так обёрточки-фантики. В душе мы, как и вы, только своим родным огдонам молимся. Как и вы, язычниками были, есть и будем. Ныне, присно и, как говориться, во веки веков. Поэтому и говорят у нас в народе, не шибко смущаясь, что шуханай харюу — шухан, ухэлэй харюу — ухэл.

— Что говоришь?

— За кровь отвечают кровью, за смерть — смертью. Это старая пословица. Очень-очень старая. Манзан Гурмэй-бабушка ещё не родилась, а эта пословица уже ходила про меж наших людей.

— Серьёзная пословица. Суровая. Толстой бы её не одобрил.

— Он всё вечно не одобрял, но женщину под поезд бросил.

И в этом была своя, хотя и шершавая, как шляпка гвоздя, но правда.

Связанный по рукам и ногам крепким вервьем, лежал Виктор на полу запертого амбара и размышлял о смысле жизни.

О чём, скажите на милость, может ещё размышлять русский писатель, связанный по рукам и ногам и закинутый, как чурка, в амбар под замок, как не о смысле жизни? Да, впрочем, даже если и несвязанный? Даже если и не под замком? Всё одно, если он настоящий русский писатель, суждено ему о смысле жизни печалиться. Оно так. И безо всякой тюрьмы ему это суждено. Обречён на это. Априори. Имманентное такое свойство у русского писателя.

Так что тюрьма, в общем-то, не причём.

Хотя, с другой стороны, известно, что всякое заточение этому неординарному занятию весьма способствует, ибо, — как где-то заметил один из ненаших наших в области литературы Нобелевский лауреат, — в неволе, недостаток пространства с лихвой компенсируется избытком времени, что, как мы сами уже догадываемся, не может ни подвигать узника на срыв в такие вот размышления, — в размышления философского толка.

Ну вот. Лежит, значит, как уже было сказано, Виктор на холодном земляном полу и эту проклятую думу думает. О смысле жизни. Часа, наверное, уже четыре лежит. И всё думает.

И всё думает, и думает.

И всё думает, и думает.

И вдруг (о, это благословенное «вдруг») то ли от холода, то ли оттого, что кровообращение у него от пеньковых перетяжек сбилось с правильного круга, то ли от того и от другого вместе, а может от какой иной причины, природу которой по незнанию отпишем на очередную тайну бытия, но далась вдруг Виктору отгадка на этот вечный вопрос.

«А ведь смысл жизни-то в жизни смысла заключается!» — ахнул он про себя, и не воскликнул вслух, лишь по той причине, что рот кляпом был заткнут.

И тут же — как же это так?! — удивился тому, что раньше ему такая справедливая мысль ни разу в голову не приходила.

И сразу сделалось ему от этой симметричной мысли легко. И даже весело. Потому как разве же может истинное Дао быть невесёлым? Нет, не может. И тогда в миг нынешнее его неловкое и скрюченное положение обрисовалось, в свете этого последнего (а Испанский Лётчик, наверняка бы, суеверно заметил, — крайнего) умозаключения, как бы и не совсем таким уж удручающим. Удручающим, конечно. Но не совсем.

А сама идея о том, что сутью жизни является необходимость поддерживать существование смысла, показалось ему настолько глубокой, что могла бы, она, пожалуй, вместить в себя всю первородность вселенской спирали, и настолько мошной, что того и гляди, сподобилась бы она эту спираль раскрутить в обратную сторону.

Жаль только, что не могло это Озарение, тянущее мощью своей на Откровение, сорвать с него утомительнее вражьи путы.

Жаль.

Развяжите мне руки. Я вызываю Капитана Африка. Я вызываю Капитана Африка. Всем, кто меня слышит. Я вызываю Капитана Африка. Я вызываю…

Майор Африка вызывал Капитана Африка.

Тщетно.

Но тут уж сам виноват. Виноват-повинен в том, что по указанной Бажбой Барасом Батором дорожке один пошёл. Не стал подмогу вызывать. Решил налегке и по скорому, — меч в руке и рисовый шарик в котомке. Поторопился. Вот и вышла промашка. А всё от того, что по дурной писательской привычке решил, никого не дожидаясь, сюжет побыстрее двинуть. С одной стороны оно, конечно, понятно — до следующего броска кубика меньше двадцати восьми часов оставалось. Нужно было поторапливаться. Но с другого бока — надо же было подумать. И негативный поворот ситуации предусмотреть. В виду его иметь. И подстраховаться на случай.

А случай выдался.

Шоно и его опричники оказались жлобьём.

Он, вообще-то, когда от старика в их логово отправился, надеялся, что джентльменами окажутся, пусть и удачи. Пусть и удачи, но джентльменами. Романтиками, так сказать, с большой дороги, которых за эти самые романтические струны можно было бы подёргать и на бандитском кодексе благородства свою собственную партию сыграть.

Но оказались обыкновенным жлобьём.

Стопроцентным. Кондовым.

Шоно — это коренастое бритое наголо чмо в длиннополом кожаном пальто находился на момент его прихода под лёгкой дозой. На предложение Виктора получить подъёмных штук триста и отвалить, допустим, в какие-нибудь оффшоры на Голопопские острова или, к примеру, ПМЖ в Чехии прикупить с домиком под Прагой и небольшим бизнесом в общепите, только вяло усмехнулся. Поковырялся в зубах пальцем и произнёс, не спускаясь с крыльца, алчно:

— При бабках, стало быть, фраерок. Это хорошо, что при бабках. Может, тогда живым останешься, коль при бабках.

Виктор насторожился, — слово «фраерок» Шоно произнёс с тем картаво-смачным чпоком, которое встречается только у латентных фраерков, лишивших себя радости быть добропорядочными обывателями в силу неверно истолкованного посыла, заложенного в прочитанных когда-то бабушкой на ночь «Разбойниках» Шиллера. И если Шоно на самом деле фраерок, то худо наше дело. Будет из кожи вон лезть, чтоб доказать как он крут.

— Мы щедрых не трогаем, — прибавил Шоно. — Верно я говорю, Мякиш?

Мякиш, тот парень, которому Виктор автомат свой на входе в усадьбу сдал и который его, собственно, к Шоно и привёл, угодливо заржал и ткнул в спину:

— Давай, выкладывай.

— Чего выкладывать? — как бы не понял Виктор.

— Бабки! — рявкнул парень.

— Я что их, по-твоему, с собой ношу?

— А где они у тебя? — спросил Шоно.

— Где надо, — неопределённо ответил Виктор.

— Ты меня расстраиваешь, — покачал головой Шоно.