Чтение онлайн

— Горы, сельва и река — это крепкие орешки, сеньор. Несколько лет назад пришли сюда три человека. Алехандро Лескано — перуанец и с ним двое поляков. У них были винчестеры, револьверы, карты, планы, компасы, в общем — все, что полагается. А собирались они обследовать сельву вдоль Уайабамбы, той самой реки, которая, как вам, вероятно, известно, берет свое начало неподалеку отсюда и впадает в Уальягу. Больше всего надежд возлагали на молодого Лескано, ведь он как-никак получил образование в Соединенных Штатах. Закончив учебу, Лескано вернулся на родину, в Кахабамбу, повидать родных. Но с судьбой не поспоришь, она кует свою стальную цепь звено за звеном, и разорвать эту цепь никому не дано. Случилось так, что в это самое время в Кахабамбу приехали те поляки. Обратив внимание на Лескано, который говорил по-английски и был образованным человеком, они не сочли зазорным познакомиться с ним. Было решено, что молодой перуанец разделит с ними сперва все трудности экспедиции, а затем и доходы.

— Какие доходы?

— О, сеньор! Ведь у них была концессия на весь бассейн реки Уайабамбы, а это богатейшие места, и цивилизованный человек по ним почти не ступал. Много лет назад там была дорога, но потом ходить по ней перестали, и все заросло лесом. Это было еще тогда, когда мы торговали с Пахатеном, Пачисой, Учисой и другими селениями, а также с индейскими племенами гибитов и полонов. Но дикари стали убивать белых. Так опустел Пахатен, — может быть, его разорили индейцы, а может быть, люди просто испугались и ушли. Представьте себе, дикие племена, как рассказывают деды, покинули свои дремучие дебри и напали на селения нашей провинции. Так они расправились с Контумаркой и Кольяи, мужчин перебили, а женщин увели с собой. Ужас что было, сеньор… Ну, да что тут говорить! В довершение всех бед паводком смыло мост через приток Уайабамбы, вода бушевала, а до брода попробуй доберись! Один мой родственник, бедняга, видел все это собственными глазами. Он вышел тогда к реке с тюком шляп и всяких горных трав, и вдруг оказалось, что моста-то и нет. Пришлось ждать, пока спадет вода. Он ждал много дней. А когда кончились припасы, сопровождавшие его индейцы-каркеро ушли, и он остался совсем один в сельве, под проливным дождем, который, казалось, и не собирался стихать. Уж и за то спасибо, что индейцы не убили его. Питался он одним маисом, — у него был с собой мешок, — да и то сырым, потому что из-за дождя нельзя было разжечь костер. Как его разожжешь, когда сучья насквозь промокли? Я тоже бывал в тех местах, сеньор, мне это знакомо. Так вот, родственник мой вспомнил про свой топор, выбрал самое высокое дерево, такое высокое, что даже верхушки не увидишь, и давай рубить, да так, чтобы, упав, дерево легло поперек речки. Несколько дней с утра до ночи он все рубил ствол и грыз маисовые початки, а дождь и не думал кончаться. Наконец дерево заскрипело и повалилось со страшным шумом. И шум этот продолжался примерно с час. Казалось, вся сельва валится.

— Это что же, галлюцинация была или эхо?

— Ни то ни другое, сеньор. Просто дерево было таким высоким, что, повалившись, сбило своей верхушкой несколько деревьев на противоположном берегу, те, падая, свалили тоже немало деревьев… Когда деревья вот так валят друг друга, в сельве получается что-то вроде просеки, и кончается она только где-нибудь на прогалине, или у реки, или если на пути вдруг попадется очень большое и крепкое дерево. Конечно, от хижин дикарей и следа не остается. Зверье тоже гибнет, даже обезьяны, уж на что они, кажется, ловкие…

— Ну, а родственника вашего вы что же, решили забыть в лесу? — шутит молодой человек.

— Боже упаси! Сейчас я до него доберусь. Перешел он тогда через реку по тому гигантскому стволу, но еда у него кончилась. Он долго пробирался сквозь дебри, стараясь держаться просеки, потом полез вверх, по крутому склону. Тропинок не было, и пришлось карабкаться, цепляясь за корни, выступы скал и сучья, пока наконец он не выбрался наверх, оборванный, босой, с исцарапанными в кровь руками. Идти дальше он уже не мог и упал. Там его подобрали пастухи. Подобрали, отнесли в хижину, стали кормить, но его все рвало. У пастухов он провалялся много дней. А поклажу-то свою он в сельве бросил и, как только выздоровел, пошел за ней, взяв с собой проводников. Но там уже ничего не осталось. Звери разодрали тюки в клочья…

— А как же Лескано и те гринго? — спрашивает инженер, потирая виски и мысленно перелистывая Киплинга. У него никак не укладывалось в голове, что все это могло произойти в Перу, где-то совсем близко, вот за этими холмами, до которых рукой подать.

— К этому я и веду речь, сеньор. Люди эти взяли себе в проводники кого-то из здешних, из тех, кто знал дорогу. В сельву вошли весело, смело, потому что в ту пору «дождика» не было. Но беда в том, что в сельве, сильно ли, слабо ли, дождь льет четырнадцать месяцев в году. Попалось им и то дерево, по которому перебирался мой родственник, правда, за это время оно в труху превратилось, почти смешалось с землей, из которой когда-то вышло. И по этому трухлявому стволу сновала целая армия красных муравьев. Вот забрались те люди в самую гущу сельвы — под ногами топь, темно, солнца не видно, как ориентироваться — неизвестно, и как продвигаться вперед — то же неизвестно. Проводники помогали больше, чем компас, они шли впереди с мачете в руках и прокладывали дорогу. А потом полило, да так, что не спасали даже густые кроны. Представляете себе?

— Что и говорить, положение не из легких…

— Да, но одно дело представить себе что-нибудь и совсем другое — пережить. Чтобы понять бесконечную муку таких дней, надо самому побывать там, среди диких зверей, насекомых, гадов, под беспрерывным дождем. Но страшнее всего — это сама сельва. Куда ни глянешь — одни только вековые стволы, ветви, лианы, непролазные заросли, и все это так переплелось, так перепуталось, что человек почти не может двигаться, он теряет дорогу, выбивается из сил и в конце концов погибает… Но все-таки те люди выбрались к реке, должно быть, к Уайабамбе.

— Да почему же они не шли по берегу, вдоль какого-нибудь ее притока?

— Сеньор, ведь у маленьких речушек и берегов-то нет. Сельва встает прямо из воды, и там столько непроходимых мест, столько скалистых обрывов на каждом шагу, что все это хуже самых страшных дебрей. И вот на берегу они увидели хижину, из тех, что строят себе дикари, и заметили недавно погасший очаг. Проводники не на шутку перепугались — значит, где-то рядом индейцы! Но делать нечего, на следующий день они забрались в самую чащу, чтобы подготовить бревна для плота, а когда проголодались, решили перекусить, благо у них были с собой консервы. Один из проводников рассказал, что неподалеку протекает речушка, а как раз там, где они расположились, раньше было селение Пахатен. От него, конечно, и следов не осталось. Сельва все поглотила, и на том месте, где когда-то стояли хижины, теперь чернела плотная стена непроходимых дебрей. Путешественники порадовались, что до Уальяги осталось каких-нибудь двадцать пять лиг, ведь на плоту осилить это расстояние ничего не стоит. Только вдруг послышался шорох, и сквозь листву они разглядели индейца из племени гибитов, который, видно, охотился, потому что держал в руках сарбакан [24] . Он дул в трубку, и стрелы вылетали с такой скоростью, что невозможно было проследить их полет. Дикарь углубился в чащу, будто бы преследуя какую-то птицу. Он и виду не показал, что заметил чужих людей. Лицо его было вымазано красной краской, а одежду заменяла синяя набедренная повязка. Индейцы этого племени всегда красят в синий цвет суровое полотно, которое выменивают на Уальяге у торговцев.

— Он что же, собирался привести других дикарей? — перебивает старика инженер, видя, что тот увлекся описанием индейца.

— Вполне возможно, сеньор. Это же немирные индейцы, и только тот, кто их не знает, решится иметь с ними дело. Они все время враждуют с племенем чолонов, а если подвернется под руку какой-нибудь неосторожный белый человек — и его убьют. Когда они видят, что есть чем поживиться, никакая осторожность не поможет. Ленивы они на редкость, злы как черти и без конца лакают это омерзительное масато.

— А правда ли, что в масато примешивают слюну?

— Да, сеньор. Чтобы приготовить масато, надо хорошенько прожевать юкку, бросить жвачку в деревянное корыто и дать суслу перебродить. Это и будет масато. Ну, а поверите ли вы, что я сам пил его, и с удовольствием?

— Не может быть!

— Истинная правда, сеньор. Теперь я говорю «омерзительное масато», но однажды — и потом это повторялось не один раз — оно мне вовсе не показалось омерзительным. Впервые я отведал его, когда пробирался вверх по Уальяге. Ведь на каноэ можно плыть только вниз по течению, причем этих дикарей-индейцев совсем не пугают каньоны и пороги. А вверх по реке на каноэ не пройдешь, приходится вытаскивать его из воды и нести на себе. Однажды мы совсем выбились из сил, каноэ оттянуло руки, а кругом камни, лианы, короче говоря, сущий ад. Я так устал, что больше не мог идти. Тогда один индеец протянул мне свою флягу с масато, я глотнул раз, другой… И вовсе оно не показалось мне ни грязным, ни омерзительным. На вкус питье это сладкое, и оно меня как-то сразу подкрепило. Никак я не мог тогда вдоволь напиться, все хлебал и хлебал… С тех пор всякий раз, как попаду, бывало, в сельву, без масато обойтись не могу. Так что грязь, слюна — все это предрассудки…

Инженер больше ни о чем не спрашивает, старик тоже молчит. Оба думают об одном и том же: среди первозданной, дикой природы человек невольно и сам дичает, и может наступить такое время, когда он даже падаль будет есть, лишь бы выжить, ведь борьба за существование здесь идет жестокая, непримиримая.

— Итак, сеньор, — продолжает дон Хуан, — проводники не захотели оставаться в сельве. Да к тому же, что за охота служить пищей летучим мышам, а их там столько и такие они прожорливые, что нападают даже на людей, особенно в безлунные ночи. Когда же луна появляется, надо ложиться в том месте, куда падает ее свет, и тогда летучие мыши трогать не будут. Их самый надежный союзник — темнота, а уж ее-то в сельве всегда хватает. Путешественники, о которых я вам рассказываю, к утру находили у себя по две-три раны на шее или на ногах. Эти кровососы набрасываются даже на лесных птиц и кур, ведь нехристи-индейцы кур держат…

Инженер, с дотошностью, достойной бывшего ученика коллегии братьев-реколетов, тут же вставляет вопрос:

— Нехристи? Почему, разве они не верят в бога?

— Кто ж их разберет, сеньор… Они считают, что бог — это самое высокое дерево или самая широкая река, у них свои обряды и свои колдуны, которые все это им объясняют. А христианскую веру они принимают только корысти ради. В давние времена миссионеры старались привлечь дикарей подарками, потому что проповеди не давали никаких результатов, да к тому же миссионеры не знали местных наречий. Для дикарей непостижимы такие вещи, как непорочное зачатие девы Марии или святая троица, а чтобы человек пожертвовал собой ради спасения других — уж этого они и вовсе не в состоянии понять. Как-то раз индеец из племени гибитов получил в подарок нож, зеркальце и стеклянные бусы за то, что позволил окрестить своего сына… А на следующий день он опять пришел, просит еще раз окрестить мальчонку…