Чтение онлайн

— Я вижу, дон Хуан, вы никогда не закончите рассказ про тех путешественников, — улыбается инженер.

— Так ведь вы все спрашиваете, волей-неволей отвлекаешься. Душа неприкаянная не требует столько молитв, сколько вы объяснений… Но я скоро кончу, наберитесь терпения. Чего только те гринго и Лескано не сулили своим проводникам, но они все равно ушли, оставив путешественникам все их винчестеры, револьверы, карты, планы, консервы, компасы и груду всяких побрякушек…

— И что же?..

— А то, что с тех пор никто больше о них ничего не слыхал. Они не появились ни на том берегу, где в некоторых местах живут белые поселенцы, ни на этом. Сельва есть сельва, сеньор…

Молодой инженер на сей раз, видно, более трезво воспринял слова дона Хуана; он долго молчит. А тот смотрит на него глазами древнего мудреца и нисколько не удивляется, когда слышит новое возражение:

— Так-то оно так, но они действовали не по системе…

— Может быть, сеньор. Но только тут своя наука. Что делать, если человека укусит змея или настигнет не знающая промаха стрела, как выбраться из лабиринтов сельвы или из шальных стремнин? Как удержаться на краю бездонной пропасти? Эту науку можно постичь только здесь, сеньор.

— Вот увидите, дорогой дон Хуан, я не отступлюсь, я доведу до конца это большое и нужное дело.

Дон Хуан — старый боевой петух — хочет прикончить свою жертву одним взмахом крыла. Он спрашивает как ни в чем не бывало:

— У вас уже есть какой-то определенный план?

— Что касается сельвы и Уайабамбы, то все это очень любопытно, я бы сказал, по-настоящему интересно… Может быть, стоит подумать о рудниках, говорят, здесь есть руда. Одним словом, там видно будет.

— Однако, друг мой, вы до сих пор в нерешительности. Ну что ж, потом вы мне сами все расскажете, а пока что я советую вам подняться на вершину Кампаны, оттуда все видно как на ладони. Для начала посмотрите… А потом изучайте, исследуйте, но только обдумывайте каждый свой шаг. Вы собираетесь посетить Бамбамарку? Так вот, как только придете туда, сразу же прикиньтесь больным…

— Вы шутите, дон Хуан!

— Нет, я говорю вполне серьезно. Индейцы Бамбамарки очень обидчивы и в любой мелочи готовы усмотреть неуважение к себе. Алькальд или сам губернатор вас встретят как родного — гостеприимства им не занимать, — вам подадут в огромных тыквенных плошках картофель, похлебку и вареную оку [25] . И все это вы должны будете съесть, иначе потом вас вообще кормить не станут. Им кажется, что все люди так же прожорливы, как они сами, и раз вы не съели всего, чем вас угостили, значит, вы их не уважаете. Так что, не мешкая, попросите, чтобы вам принесли питья, настоянного на мелиссе или апельсиновом цвете, — они покупают их в Калемаре, — и побожитесь, что с желудком у вас хуже некуда. Тогда, если даже вы будете есть совсем мало, дружба ваша не разладится…

Инженер смеется. Ох, уж эти дикари! Но его-то не проведешь, он достаточно наслышан о глупости индейцев. Ну да ничего, приберем мы их к рукам!

— Поверьте, дорогой дон Хуан, дело, которое я затеял, изменит даже здешние обычаи. Больше всего меня возмущает их дурацкая привычка жевать коку. Курить пусть курят, но кока — это ужасно! Они совсем дуреют от нее и ходят как сонные мухи. Я думаю, что кока пагубно сказалась на психике индейцев и метисов. Ведь они одурманивают себя испокон веков…

— Без сомнения, сеньор. Знаете что, я бы посоветовал вам обратить внимание на Мараньон. Разве плохо заняться промывкой золота? Оно там прямо под ногами валяется, нагибайся и бери… Не будь я так стар, я обязательно занялся бы промывкой, а теперь где мне! И климата не выдержу, и твари всякие заедят.

— Вот увидите, дон Хуан, что тут будет. Настанут новые времена…

В комнату входит старая индианка с землистым лицом. В открытую дверь врывается ветер. Индианка, похожая на черную тень, сгорбившись, прижав к груди руки и глядя в пол, говорит чуть слышно, что кушать подано. И мрак снова проглатывает ее.

— Я был бы очень рад… поверьте, очень… Но горы, сельва и река — это крепкие орешки, сеньор.

Чуть забрезжил рассвет, дон Освальдо, сильно задетый за живое рассказами о сельве, отправился в горы. Прежде всего он должен добраться вон до той вершины, — сейчас, прикрытая лохмотьями облаков, она еле-еле видна, — осмотреть сверху местность, прикинуть маршрут. Рудники! Сельва! Этой дикой и щедрой природой завладеет богатая компания, она будет здесь хозяйничать и насаждать цивилизацию, она проложит дороги, ее машины выкорчуют леса, врежутся в земные недра, промоют золотоносные пески, соберут дикие плоды — одним словом, человек возьмет в свои руки все то, чем он пренебрегал до сих пор.

Проводник — индеец с темной кожей, угловатый как скала, ровным привычным шагом идет впереди коня, на котором восседает инженер. Дону Освальдо очень хочется втянуть проводника в разговор, но тот скуп на слова, ему больше по душе постукивать по тыквенному горшочку с известью, да жевать свою милую коку. Инженеру остается лишь делать «умные» выводы из своих наблюдений, и он отмечает, что человек здесь полностью сливается с природой: в долине он разговорчив, под стать реке и деревьям, а чем выше поднимается пуна, тем он молчаливее. Навстречу попался индеец, погоняющий двух мохнатых осликов.

— Откуда ты идешь?

— Из Бамбамарки, тайта.

— А куда, к Мараньону?

— Да, тайта.

— За кокой и бананами?

— Да, тайта…

— Как ты думаешь, дождь сегодня будет?

Индеец медленно оглядывает небо:

— Не будет, тайта.

Пришпорив коня, инженер догоняет проводника, — все-таки надо заставить его разговориться.

— Скажи, почему бамбамаркинцы такие неразговорчивые?

— Уж такие они, тайта.

— А ты?

— И я такой же, тайта.

Этот индеец из поместья не собирается, видно, делиться ни секретами своей общины, ни своими собственными. Дон Освальдо хорошо знает, что индейцы вообще-то поговорить любят, но только не с белыми. Увидев светлую кожу или непривычную одежду, они плотно сжимают губы и разжимают их только для того, чтобы как можно короче ответить на вопрос. Но как только они усядутся в кружок перед чьей-нибудь хижиной, около гумна или на задворках хозяйского дома, сколько тогда можно услышать рассказов об их жизни, сколько чудесных легенд! Они знают, как плачет трава в засуху, как озеро покрывается пурпуром, вспоминая о гибели восставших когда-то воинов, обезглавленных и брошенных в его воды; они знают, что говорит солнце, проплывая над облаками, и как во время грозы святой Исидор, покровитель землепашцев, скачет на подкованном горячем жеребце через все небо, приказывая дождю полить хорошенько землю. Они знают прекрасную легенду о Тунгурбао, юноше, который появился однажды в Чикитене, и никто не мог сказать, откуда он пришел и куда исчез потом, хотя жил он там долго и лунными ночами все играл на золотой флейте, очаровывая и соблазняя девушек своей волшебной музыкой, такой нежной, чистой и звонкой, — а звучала она на всю округу, — какой никогда еще никто не слыхал. Потом Тунгурбао исчез, может быть, не вынес слез обманутых им девушек, а может быть, кончился его контракт с дьяволом. Давно это было, очень давно…

Вершина Кампаны уходит в самое небе.

Путники огибают Бамбамарку, маленький городок на берегу зеркального озера, в воды которого смотрятся каменные домики с осевшими стенами и заостренными, как лезвие топора, крышами. Дальше начинается трудный, крутой подъем. Ландшафт изменился. Кустарники попадаются все реже. Посевы тоже, и по обе стороны каменистой тропы торчат, поблескивая росинками, одни только желтые стебли горных трав. Становится холодно, ветер сушит губы.

Скалы нависли над самой головой, острые камни усеяли крутой скат обрыва и тропу. Теперь гнедому предстоит карабкаться по этой узкой полоске, по скользким, как мыло, изломам тропинки. Среди скал бродят коровы, щиплют жесткие стебли ичу. Отсюда начнет несчастный гнедой свой крестный путь к далекой вершине. Бедняга оступается, скользит, останавливается. И тогда оба — конь и всадник — с опаской поглядывают вниз: чем выше, тем глубже пропасть, тем отвеснее кручи. И опять вперед, шаг за шагом, поворот за поворотом, уступ за уступом. Будет ли этому конец? Нет, не будет. Кто задумал отнять у пуны ее богатства, обречен на жестокие испытания.