Чтение онлайн

— Не иначе как в ущелье обвал будет… Очень уж сильно склоны подмывает. Да и собаки вон как разлаялись, слышите?

И правда, по всей долине лаяли и тоскливо выли собаки.

Донья Мариана Чигуала — женщина уже не первой молодости. Одевается она всегда в черное, а живет в конце долины, хижина ее недалеко от хижины Энкарны. Неудачно сложилась жизнь доньи Марианы. Кто бы к ней ни забрел, она каждому расскажет, притом со всеми подробностями и обливаясь слезами, как она потеряла мужа, как много лет назад он отправился в Уамачуко продавать коку и его там забрили в солдаты и как с тех пор он будто в воду канул.

— Может, убили его! — непременно воскликнет донья Мариана и громко зарыдает.

Потом начнет рассказывать про свое теперешнее житье-бытье, про племянницу Ормесинду, которую родители отдали ей на воспитание. А если вы задержитесь подольше, то увидите, как сама Ормесинда, краснощекая и шустрая, гонит к дому стадо коз.

Если же собеседник проявит особое любопытство, то донья Мариана расскажет еще и о том, как она выходила замуж, — потому что, слава богу, она под венед пошла из родительского дома и ничего у нее ни с кем до этого не было. А потом примется расхваливать своего мужа: и коку он собирал быстрее всех, и самым лучшим плотовщиком слыл, а уж каким человеком-то был хорошим да рассудительным!

Если же у гостя сердце отзывчивое, она и свое раскроет и поведает о своем одиночестве — Ормесинда ведь не в счет, она еще «совсем дурочка».

Говорят, иногда ее видят с Энкарной, конечно, когда нет поблизости его жены, но это все болтовня. Одно верно: если кто из приезжих остановится у нее в доме, так раньше чем на четвертый день ни за что не уедет. А почему, про это лучше всех знает Абдон из Селендина, он всегда у нее останавливается.

Но это все просто к слову пришлось, меня же связывают с доньей Марианой чисто житейские дела. После смерти моих родителей я стал кухарничать сам, но очень уж это нудное занятие, да и времени отнимает много. И, само собой, у меня без конца подгорала юкка и бились горшки. Когда я расколотил третий горшок, пришлось пойти к донье Мариане. С тех пор она мне всегда готовит, и весь мой огород в ее полном распоряжении, и юкка, и перец, и бананы — одним словом, все, что там есть. Чего греха таить, иной раз трудно бывает удержаться от соблазна. У нее ведь и лицо приятное, крупное, и губы сочные, и грудь крепкая, и бедра широкие, не зря наши парни все меня подзадоривают: не теряйся, мол, чудак…

Но я ни разу не сказал ей лишнего слова, ведь случись что-нибудь такое, из своего дома не сбежишь, и если сходиться, так уж навсегда. Но мое время еще не пришло. И потом никто не знает, с каким удовольствием я шепнул бы кое-что, да только не ей, а Флоринде. Но она ходит, опустив глаза, и на парней совсем не смотрит.

Сейчас я сижу у доньи Марианы и обедаю. Она подливает мне горячей похлебки и вздыхает:

— Поди, скучно вам дома-то одному в такую непогоду…

— Да когда привыкнешь, вроде и ничего…

Но донья Мариана не унимается:

— И тихо у вас, еще, чего доброго, змея вползет… Небось и огня-то на ночь не зажигаете?

— Это как придется, иногда и зажигаю…

— Иногда… Уж вы бы не гасили огонек-то…

Опять посыпался дождь, частый, мелкий, как пепел.

Донья Мариана говорит, что ей теперь очень страшно, — в окрестных лесах объявилась пума. В темные грозовые ночи она незаметно подбирается к загонам и шкодит там вовсю. Похоже, злая хищница примерялась и к ее козочкам. Очень уж они громко и испуганно блеяли, а Матарайо хотя и лаял, но тоже, видно, перетрусил: сколько они с Ормесиндой ни гнали его, он так и не отошел от порога.

Раздаются три удара в колокол. Это Артуро — он теперь у нас на плоту главный, пока дону Матиасу неможется, — сзывает своих плотовщиков. И я прощаюсь с доньей Марианой, ведь надо еще забежать домой за веслом.

— Видишь, сюда идут двое, — сказал мне Артуро, когда я подошел к нему. — Не иначе как захотят перебраться на ту сторону, пока не стемнело…

Рядом с ним — Хасинто Уаман и Сантос Руис, которого взяли на плот вместо Рохе. Не теряя времени даром, мы осматриваем весла. А дон Матиас стоит у себя на галерее и ругается. Ведь в такую непогоду, будь она неладна, в такой дождь у него сил нет как ломит кости, значит, о том, чтобы на плот встать, и думать нечего.

— Вот народ! И какой леший гоняет их взад-вперед? А ты вози… — ворчит он и сердито стучит по горшочку с известью.

Мы садимся у двери, ждем, и скоро, вынырнув из дождевой пелены, появляются два индейца, два жалких существа, уже и на людей-то непохожие. Они здороваются сиплыми голосами, оставляют в дальнем углу галереи свои пончо и, подойдя к нам, спрашивают, можно ли им здесь переночевать?

— Мы побудем у вас только до утра и уйдем…

— Почему же нельзя? Оставайтесь… — Старик никогда не отказывает в ночлеге.

— Бог вас наградит, хозяин!

Артуро заметил, что они все время поглядывают на весла.

— Мы думали, вы сразу же захотите переправиться…

— Уж чего бы лучше… да сами видите, где нам… под таким ливнем…

Мы, конечно, все видим и понимаем без объяснений. Лица у этих людей изуродованы, идут они с трудом, а говорят, будто стонут. У них волчанка, болезнь очень распространенная в долинах Мараньона, хотя заболевают ею чаще всего люди пришлые. Сначала на теле появляется розоватое пятно, потом оно становится фиолетовым и постепенно превращается в гноящуюся язву. Пятнами покрывается все тело, и человек заживо разлагается.

Бедняги уселись в конце галереи и печальным, угасшим взглядом стали смотреть на дождь. Только один раз что-то вроде искорки мелькнуло у них в глазах — это когда они отвечали на вопрос дона Матиаса.

— Мы идем в Уамачуко, говорят, тамошний доктор нас сможет вылечить…

— А сами-то мы из Кондомарки…

Лица у них фиолетовые, бесформенные, не лица, а живое мясо. И распухли так, что кажется, вот-вот брызнет кровь. Но крови нет, видны лишь струпья и язвы. У одного нос совсем сгнил, осталась только черная дыра, а у другого — наполовину.

Дону Матиасу их очень жаль, он говорит, что болезнь эту побороть все-таки можно, но надо браться за нее сразу. А не приходилось ли им прикладывать мазь, которую называют «солдатской помадой»? Они отвечают, что прикладывали только подорожник, масло, сбитое из женского молока, да еще какие-то примочки, которые давали им знахари. Дон Матиас говорит:

— К моему куму Роке, царствие ему небесное, тоже прицепилась волчанка, так он только этой мазью и спасся.

И всё удивляется:

— Откуда же она берется, эта напасть? За то время, что я живу в Калемаре, а я тут и родился, только двое из наших болели волчанкой, а в других местах, в горах особенно, от нее гибнет уйма народу. И откуда она берется?

— А кто ж ее знает?

— Значит, на то воля божья, — в один голос печально вздыхают больные, с тоской глядя туда, где раскинулась жаркая, буйно зеленеющая долина.

Сколько затаенной боли в этом угасшем взгляде… Ах, если бы в долине было так, как в пуне, — там нет никакой заразы! Здесь же, может быть, совсем рядом, среди пышной до бесстыдства зелени, прячется растение, которое передает эту болезнь москитам, а те несут ее людям.

Хасинто и Сантос прощаются до следующего утра, и я тоже собираюсь идти, но не могу устоять перед уговорами гостеприимного дона Матиаса: