Чтение онлайн

Чей это плот, откуда он и что с ним будет дальше, бог его знает. Может, вода поставит его на ребро и будет бить о прибрежные камни или скалы у излучины до тех пор, пока не ослабнут веревки и весь он не рассыплется по бревнышку. А может, кто-нибудь из перевозчиков, пересекая реку, выберет подходящий момент и зацепит его веслом, или какой-нибудь парень из тех, что плавают как рыбы, заметит плот и сумеет его догнать. Но теперь, когда он уже поравнялся с нами, плыть к нему нет смысла.

На плоту хоть шаром покати. Мы все глаза проглядели, но так ничего и не увидели. Ни пончо, ни котомки, ничего, что говорило бы о человеке. Хотя идет он, видно, издалека, сильно отсырел, а серые бревна совсем потемнели.

Что с ним приключилось? Может быть, его смыло с берега внезапным паводком? Или он столкнулся с завалом, и все, кто был на нем, бросились в воду, а удалось ли им добраться до берега, спаслись они или погибли — это уж зависит от их ловкости и от удачи. А может быть, кто-то перегонял плот вниз по реке, но он налетел на скалу или попал в водоворот и остался без хозяина.

Плот тихо покачивается на волнах, уплывает, становится все меньше, все незаметнее среди необъятной шири реки. Вот он почти совсем растворился в сумерках, почти совсем слился с темными водами, и мы с трудом можем разглядеть вдали только небольшое черное пятнышко.

Дома мы рассказываем о том, что видели на реке. И в этот вечер еда нам кажется безвкусной, а жизнь — печальной, как заупокойная молитва… Но это трудно объяснить, ведь только мы, родившиеся на берегах Мараньона, до конца можем понять то, о чем так сурово и просто рассказал нам одинокий плот, затерянный в речных просторах.

Словно желая доказать нам, что он еще жив, однажды вечером в долине появился дон Освальдо Мартинес де Кальдерон, верхом на буланой мохнатой лошаденке, которую он, сколько ни пришпоривал, никак не мог заставить идти бодрее и грациознее. Головы у обоих были низко опущены. Степенно, деловито лошадка обогнула крутой склон горы, прошла немного по деревенской улочке и остановилась перед хижиной старого Матиаса.

Теперь у нашего столичного гостя вокруг шеи был повязан самый простой платок, одежда порвалась, сапоги протерлись о ремни стремян. Только револьвер поблескивал, как прежде, хотя кобура потрескалась и потускнела. Кожа на лице и руках дона Освальдо загрубела от холода и ветра.

— Милости просим, сеньор, милости просим…

Гость медленно спешился, а Артуро захлопотал вокруг лошадки, торопясь разнуздать ее. Когда он ослабил подпругу, лошадка глубоко вздохнула и передернулась всем своим мохнатым телом. На крупе показалось черное тавро.

— Дона Хуана скотинка-то, — заметил Артуро, увидев огромные инициалы, выжженные, видно, когда лошадь еще была жеребенком.

— Да, — отозвался дон Освальдо, усаживаясь на ступеньках галереи, — он одолжил мне ее. К счастью, дон Хуан оказался очень хорошим человеком и часто выручал меня. Без него я бы давно ноги протянул…

— А гнедой? Говорят, в пропасть свалился?

— О, это целая история! Он в самом деле свалился в пропасть, где-то в этих чертовых ущельях…

— Да, уж теперь вам есть что порассказать, — замечает старый Матиас, хитро подмигивая.

— Вот именно, была бы охота слушать. А у вас здесь что нового?

— Есть кое-что и у нас. Вот Рохе не вернулся из Шикуна.

Инженер хмурит брови.

— Да, не вернулся, проглотила его река…

Солнце спряталось за утесами, а из ущелья, из темных зарослей, выползли сумерки. Птицы с гомоном разлетаются по своим гнездам, над Мараньоном опускается тяжелый, душный вечер. От проходящего мимо стада отделились два козла. Встали друг против друга и затеяли Долгую, скучную драку. Ормесинда то и дело швыряет камешки, чтобы отогнать своих подопечных от огородов: козы громко блеют и, высоко подпрыгивая, отщипывают листочки с деревьев. Стадо исчезает на тропинке, ведущей к загону.

Дон Освальдо смотрит на девушку с нескрываемым интересом. И не удивительно. Пятнадцать лет бесенятами играют в ее худенькой, но крепкой фигурке, бедра колышутся так, что этого не может скрыть даже широкая шерстяная юбка, а груди, кажется, вот-вот вырвутся на волю из тесной блузки. Веселое личико покрыто ровным светлым загаром, в глазах — черная ночь с россыпью светлячков.

— Это что за красавица?

— Ормесинда, племянница доньи Марианы…

— Хороша, ничего не скажешь… А где она пасет своих коз? — опять спрашивает дон Освальдо.

Дон Матиас лукаво посмеивается:

— Известно где, в поле…

Дон Освальдо делает вид, что не понимает иронии:

— Здесь не так уж много пастбищ, мне попадались табуны лошадей, ослов, но козьего стада я что-то не встречал…

Артуро, видя, что инженер хитрит, тоже прикидывается простачком:

— А разве вы не знаете, что наши козы камешки едят, а не траву?..

Люсинда со дня на день ждет прибавления семейства, поэтому Артуро торопится домой, там донья Мельча жжет какие-то травы, легкий дымок и такой же легкий, почти неуловимый запах долетают к нам. Ужин готовил на этот раз сам старик, он угощает нас, очень довольный тем, что все так вкусно получилось, недаром ведь он говорит: «Бывалый человек должен все уметь делать».

— И что же это вы, дон Освальдо, так долго пропадали в горах? Приехали в апреле, и вот опять апрель…

Инженер, — надо сказать, что теперь он ест нашу пищу с удовольствием, — прожевав большой кусок мяса, отвечает:

— Я и сам не знаю, как это получилось. Собирался пробыть там месяц-другой, потом задержался, и вот видите, сколько времени прошло… Даже не верится…

— А мы уже стали поговаривать: что это, мол, с ним случилось, не помер ли?

— Могло и так быть, жизнь там нелегкая. Ну, а вы как?

— Да как всегда. Летом погиб мой Рохе, это я уже говорил, потом все было тихо, зато зима выдалась — не приведи бог! Даже голубую пуму углядели… Энкарна сболтнул просто так, а Артуро и вправду померещилось. И уж тогда она всем стала казаться голубой, голубая пума, и все тут…

Старик подробно рассказывает историю с пумой, и мы от души смеемся, когда инженер замечает:

— Артуро, видно, так палил из своего пистолета, что у самого из глаз синие искры сыпались…

Мы болтаем о том, о сем. Старик старается припомнить все самое интересное, потом кто-нибудь еще вставляет слово, и еще. Ночи на берегу Мараньона с их трепетным теплом, разлитым в воздухе, удивительно располагают к таким беседам, и пока не начинают слипаться глаза, мы с удовольствием, как бы заново переживаем наше недавнее прошлое, вспоминая самые трудные переправы, расцвечивая новыми мазками картины нашей ничем не приметной жизни.

После ужина оставаться дома было никак нельзя. Налетели целые тучи москитов — пищат, стараются вонзить в нас свои огненные жала, не спасает даже дым. Еще не дай бог дон Освальдо подхватит лихорадку. Полога от москитов у него теперь нет, он тоже упал в пропасть, вместе с гнедым, и бедняга все время машет руками, отгоняя этих извергов. Уснуть он тоже не уснет, — назойливый комариный звон не дает сомкнуть глаз даже нам, людям привычным. Когда есть полог, как-то не обращаешь внимания на их противный писк, но когда его нет, можно прийти в отчаяние.