Чтение онлайн

– Чтобы резчик да не смыслил в рунах, чтобы не резал их и не знал их тайной силы! – возмущенно проворчала старуха. – Такого в прежние-то времена и быть не могло!

– Прошло то время, тетушка Йорейд, когда люди верили в силу этих знаков. Теперь они верят в другое.

– Верь, не верь, – возразила Йорейд, – какая разница? Или солнце перестанет светить, если я не буду верить в его свет? Или ты считаешь, что Один [70] напрасно провисел на ясене Иггдрасиль [71] девять дней и девять ночей, пригвожденный к его стволу своим собственным копьем?

– Старые сказки, – пожал плечами Торлейв.

– А что ты скажешь про сейд? – спросила старуха. – Ты, такой образованный парень? Знаешь ли ты, что такое сейд [72] и какой силой он обладает? Или ты полагаешь, что это тоже «старые сказки»?

– Это северное колдовство.

– Верно! Самое гнусное колдовство, ибо оно никогда не несет в себе ничего доброго. Это колдовство может лишь разрушить, но не может создать. Те, кому не даются ни простая волшба, ни магия рун, ни гальдр, – самые бездарные бабы, самые никчемные колдуны, – вот кто такие сейдмады, сейдконы [73] . Кто познал гальдр [74] в его дивной глубине, никогда не опустится до сейда! Гальдр во много раз сильнее; он, как и руны, исцеляет от сейда… Но я и помыслить не могла, что Финнбьёрн Черный Посох падет столь низко. В прежние-то времена ни за что бы не стал он творить сейд. Похоже, он вовсе из ума выжил: ему, видать, невдомек, чем это может для него кончиться!

– А чем это может кончиться? – испуганно спросила Вильгельмина.

– Придут духи зла, которых он хочет заставить работать на себя, и утащат его в преисподнюю! – выкрикнула Йорейд, перекрестившись на деревянное распятие.

– Так его зовут Финнбьёрн Черный Посох?

– Так звали его прежде, – проворчала старуха. – Ясно, для чего понадобилось ему сменить имя: он хочет обмануть меня. Знает, какую власть над человеком имеет тот, кому ведомо его настоящее имя; знает и боится меня! И правильно делает, что боится, раз посмел он опуститься до сейда – курам на смех!

– Бабушка! – подала жалобный голос Вильгельмина. Изумленная, она не могла узнать Йорейд в этой величественной старухе. Согбенная спина распрямилась, глаза сверкали. Йорейд не только стала выше ростом – она точно помолодела в гневе.

– Знала бы я, где его найти! – воскликнула она. – Я бы пришла к нему и раскрыла бы ему глаза на его глупость! Надо же, чего выдумал; или наслушался бабьих сказок, или поманил его золотой блеск, или застит ему глаза что другое, не ведаю что…

– Бабушка! – снова тихо позвала Вильгельмина, и Йорейд наконец посмотрела на нее.

– Бедное мое дитятко! – сказала она. – Уж не я ли сама опутала тебя этой нитью, не я ли привела беду в твой дом? Я же думала о тебе день и ночь, ждала, что ты придешь ко мне. И вот ты пришла, но я не знаю, что сказать тебе. Неспокойно в лесу, беда подступила… Я слышала пение вчера во время бури. Слышала и поставила песнь свою на его пути. Не могу я понять, кому понадобилось насылать беду на Еловый Остров? Ежели это Финн, так едва ли он сам до такого додумался, да и зачем ему, после всего, что он уж натворил. Нет, это кто-то иной несет в душе своей ад и сеет безумие…

– Так что же написано на стреле, тетушка Йорейд? – осторожно спросил Торлейв.

– Ежели ты сам не в силах прочесть, то тебе и знать не надобно! – Йорейд взяла со стола стрелу и внезапно швырнула ее в огонь.

Пергамен, из которого было скручено древко, вспыхнул синеватым шипящим пламенем. Йорейд бормотала что-то над очагом, но Торлейв ничего не мог разобрать. Вильгельмина понимала родной язык Йорейд, но старушечье бормотанье казалось и ей бессмысленным набором слов. Оба они в изумлении смотрели, как сгорает древко, как извиваются языки синего пламени, слизывают с серебра странные письмена, как начинает плавиться наконечник, тает и оплывает острота его граней.

– Теперь получается, будто мы украли стрелу, – сказал Торлейв. – Я ведь собирался отдать ее охотникам.

– Неведомо, сколько вреда может причинить злая волшба, – проворчала Йорейд. – Что ценного, по-твоему, было в той стреле? Не свиная же кожа. Серебро? Так возьми его и отдай этим охотникам, когда их встретишь. Хотя лучше было бы тебе никогда их больше не видеть.

Она взяла длинные щипцы, выхватила из огня наконечник, растекшийся белой мягкой кашей, и бросила его в лохань с водой.

– На вот! – Она сунула в руку Торлейву мокрый, теплый еще кусок серебра. – Огонь очистил его. Теперь оно не может причинить вреда.

– Бабушка, – спросила Вильгельмина, покуда Торлейв удивленно разглядывал серебряную лепешку, лежавшую на его ладони. – Я ничего не понимаю. Объясни мне: что все это значит?

– Страшно мне за тебя, дитятко. Что-то случилось, зло пришло в долину. Чую его, но в чем оно – не ведаю. Стара я стала.

– Что-то с отцом? – подскочила Вильгельмина, встревоженная внезапной мыслью. – С ним что-то случилось? И этот сон сегодня… Почему он не вернулся до сих пор? Он обещал приехать на святого Климента.

– Сядь. Если хочешь знать, сядь и дай мне руку.

Вильгельмина села, и Йорейд опустилась на скамью напротив нее. Вильгельмина протянула ей через стол свою маленькую ладонь, и старуха крепко сжала ее пальцы.

– Вспоминай его лицо, – приказала она. – Думай о нем, а я буду петь. Непрестанно думай о нем.

Вильгельмина послушно представила себе Стурлу, его широкое обветренное доброе лицо, его усы и коротко стриженную темную бороду. Его небольшие глаза, такие веселые, полные радости, когда он смотрел на свою единственную дочку. Она вспомнила его сильные руки, его объемистый живот, кафтан, в котором он уехал из дому, и теплую ольпу из пегой овчины – он всегда надевал ее в дорогу. И тут Вильгельмина стала точно погружаться в сон и увидела край фьорда и море. Она стояла на высоком берегу. Далеко внизу холодные волны с шумом перекатывали ледяную кашу по гальке и валунам. Потом она увидела густой еловый лес и высокую скалу, нависающую над бездонной пропастью. Внизу бурлила река, над ней клубился белый туман. Огромный камень на вершине скалы походил на голову ётуна, дожди и ветры вытесали черты каменного лица. Кусты и маленькие деревца усиливали сходство – точно волосы, в беспорядке растущие на лысеющей макушке великана. Щели глаз будто приглядывались к Вильгельмине.

«Где это?» – подумала она. Небо было смутным, сумеречным, снег слетал на странный незнакомый лес. Скала была изборождена множеством шрамов и сколов. Снег выделил их, словно начертал белые неразборчивые руны на ее темной поверхности. Вильгельмина так отчетливо видела эту скалу, что, казалось, могла бы дотронуться до нее; она протянула руку – но видение исчезло.

Теперь она стояла рядом с высокой каменной башней, к подножию которой лепилась бревенчатая пристройка. Из отдушины на ее крыше сочилась тонкая струйка дыма, светлея против ночного неба. Горели редкие холодные звезды. За молодым ельником кто-то быстро скользил на лыжах. Она приблизилась и с удивлением поняла, что это Торлейв. Нет, нет, подумала она, это всё не то. Она слышала, как где-то заунывно поет Йорейд, выговаривает слова своей странной песни.

«Я должна думать об отце», – напомнила себе Вильгельмина – и сразу оказалась в каком-то новом месте. Дорога вилась меж высокими холмами. Была поздняя осень, листья почти все облетели. Вильгельмине место показалось знакомым: они с отцом проезжали мимо него на пути к Нидаросу. Вон с того поворота уже должен быть виден и сам город, изгиб Нидельвы и два колокольных шпиля Святого Олафа.

Было утро, лил дождь, по лужам на размытой дороге прыгали крупные пузыри. Трещали ветки, слышался звон и скрежет металла, люди кричали столь яростно, что заглушали шум дождя и пение Йорейд. Это была битва, и там был отец. «Стурла!» – хотела крикнуть Вильгельмина, но песня Йорейд запрещала ей говорить. На Стурле висели двое, а третий, человек в алой рубашке, вязал ему руки.