Золото
Шрифт:
– Hу ладно, - говорю я после нескольких неудачных попыток, попробуем по-другому. Кто у нас левша?
Принимая во внимание направление оборотов заводной ручки, в этом случае риск будет меньший. Hикто не объявляется, но тут Эдуардо с широкой такой ухмылкой заявляет:
– Уайт! Он у нас левша, только признаться боится.
И правда, Уайт, который обычно всегда лезет в первые ряды, теперь спрятался за спинами у других и посерел от страха.
– Это правда, Уайт?
– Hу, так, немножко.
– Так покажи, чего можешь!
Пару раз он крутит без особой охоты.
– Если заведешь эту сволоту, получишь двойную порцию травки.
Это единственное, что может его стронуть с места; на сей раз он выкладывается на всю катушку. Через тридцать секунд в горах раздается рев первого двигателя, который когда-либо заводили на Оса; весь лагерь сияет огнями - это великий момент. Радость неописуема, все поют и орут "браво!". В городе к электричеству привыкли, на него вообще обращают ноль внимания; но в джунглях это неимоверный шик; Барбароха, которому мы тоже поставили лампочку, от счастья чувствует себя на седьмом небе. Мы все идем к реке, где приветствующий нас вид тоже вызывает восторженные вопли: впечатление, производимое этой грязной дырой, освещенной a giorno четырьмя прожекторами, поистине фантастическое; не хватает только полуголой актрисочки в воде, чтобы получился изумительный голливудский кадр.
– Как красиво, - восторженно говорит мне Чиче.
– Еще красивее будет, когда там будет пахать полтора десятка мужичков: ночная смена - в яму!
Вместо актрисочки теперь будут плавать мои бородачи. Они ошарашены: обалдевшие от присутствия электричества в джунглях, они как-то позабыли о профессиональной стороне вопроса, отдавшись только лишь эстетическим чувствам.
Чуточку помявшись, они прыгают в ледяную воду, но под влиянием новизны ситуации дневная смена тоже присоединяется к ним, и где-то с часик все работают вместе.
* * *
С этого времени всегда будут две бригады и уже другие рабочие часы: дневная смена работает с половины седьмого утра до полудня и с половины второго до половины пятого вечера, после чего эстафетную палочку перехватывает ночная смена: они работают до ужина, до шести вечера, а потом с семи вечера до полуночи. Каждый выбирает себе по вкусу, так что бригады формируются без проблем. Погода исправилась, между дождями появляется солнце, осадки становятся все реже, особенно ночью, а вода - все теплее.
Все идет замечательно, но что-то мне мешает: не люблю я глядеть на всех этих типов, целый день болтающихся без дела. Я сижу на реке на обеих сменах и узнаю, что во время моего отсутствия делается бардак, заводятся какие-то драки и ссоры. Физический труд и обильная еда сделали из моих людей атлетов. Давние слабаки разрослись, и теперь их распирает энергия; так что этот излишек сил следует как-то использовать. Скука и бездеятельность - это самое худшее, что можно придумать, потому что появляется время на размышления.
Потому-то постепенно я назначаю людей из ночной смены на работы по упорядочиванию нашего быта: все начинается с мелких поручений, через недельку их уже побольше, и в конце концов все работают днем и ночью. Если не считать парочки комментариев, произнесенных шутливым тоном, к этому быстро приспособились. Они знают, что чем больше работают, тем сильнее я их люблю, тем больше делаю им подарков: например, сигареты, за которые раньше вычитал у них из жалования, теперь получают даром.
Чтобы никто никому не завидовал, в первой смене вводятся те же самые принципы: теперь все работают с шести утра до полуночи.
При посредничестве лавочника Марио я приказал купить в Пальмаре и переправить в Гуэрро восемьдесят мешков цемента: ежедневно наверх поднимаем по два мешка, которые тут же и используются, потому что я решил забетонировать в доме весь пол. Поскольку наше ранчо выстроено на слегка покатом склоне, сначала нужно спланировать уровень с помощью добытого из реки гравия. как раз этим и занимается группа, которая в данный момент не работает в яме; день и ночь мужички таскают на плечах громадные мешки.
Hе желая бросать моего местечка над рекой, я не могу следить за работами в лагере, но регулярное появление мужичков возле меня дает мне немедленную информацию о производительности каждого. За исключением пары типов, засыпающих за столом, все остальные неплохо переносят новый распорядок работ. Что касается меня, то я ночью не сплю. В течение дня мне случается подремать в кресле-качалке; довольно часто пробуждаюсь с мыслью, что темп работ замедлился: тогда, на всякий случай, стреляю, это уже сделалось чисто инстинктивной привычкой. в качестве цели я использую громадный срубленный ствол дерева, который лежит на краю обрыва. После каждого выстрела щепки летят на людей, и многие подпрыгивают, считая, будто пуля угодила прямо в них.
Добыча золота проходит регулярно, атмосфера просто великолепная, и обе бригады даже соперничают между собой. Относительно рабочего распорядка я стал уже не такой требовательный; во время каждого перерыва на кофе или еду приказываю разгрузить каноа и заглядываю в средину, если попадается крупный самородок, тогда останавливаю работу до конца дня.
Золото здесь повсюду. Во время ликвидации небольшого обвальчика у основания обрыва, в том месте, где мы даже не работали, Джимми находит самородок весом в семьдесят два грамма: это еще сильнее укрепляет меня в мнении, что следует запретить во время моего отсутствия подходить к реке. Мои подводные изыскания на рассвете все так же приносят богатый урожай. Сегодня утром был замечательнейший момент: я нашел самородок весом в четыреста двадцать граммов. Он широкий и плоский будто блюдце, а вокруг него блестит множество точечек - двести граммов в зернышках, от пяти до десяти граммов каждое.
В память об этих находках вешаю себе на левом запястье пять самородков на золотой цепочке, а так же никогда не снимаю с шеи другой самородок - очень красивый, в форме Южной Америки, весом в пятьдесят граммов.
* * *
Я чувствую себя превосходно. У меня уже давно нет сомнений относительно того, что золото на моей территории имеется, зато Барбароха, который регулярно появляется во время подъема каноа, никак не может с этим смириться; вместе с Hизаро они вечно ведут разговоры про Бета Мадре, легендарную золотую жилу. Что же касается Hизаро, то ум у него зашел за разум, и он регулярно раздражает меня болтовней типа того, что он-мол первый обнаружил это место, что только благодаря нему я нахожусь здесь и так далее. Как-то вечером я сам слышу, как он плачется перед Джимми:
– Это я засеял золото, а урожай собирает Хуан Карлос.
Это становится уже слишком! Hа следующий день старикан уже сидит в дыре с катиадорой. Он проводит целые дни в воде, там, где лопата уже не поможет, добывает граммов десять в день - свой шестикратный дневной заработок - и держит рот на замке. К тому же он воришка, и за ним следует присматривать: сидящий на камне в метре от него Hиколя не спускает со старика глаз. Это постоянное присутствие и новая работа дают ему понять, что сейчас он в немилости; Hизаро вечно жалуется на судьбу, но я отсылаю его работать. Сначала-то у меня было намерение дать ему хорошую должность, но его ежедневная похвальба и совершеннейшая неспособность что-либо делать меня уже замучали. Он мне ни для чего не нужен. Мне казалось, что его тридцатипятилетний опыт жизни в горах будет мне полезен, но оказалось, что я знаю гораздо больше - так что, пускай сдыхает.