Чтение онлайн

– Если бы вы знали! Я никогда не слышал, чтобы Степа так рыдала! Сначала я не понял, кто говорит! Определился номер жены, а голос не ее!

Степанида плакала так горько, что Коля решительно сказал: «Я к тебе еду». – «Нет, – внезапно успокоилась она, – извини, нервы сдали». – «Что случилось, говори немедленно», – приказал муж. «У Юры была связь с некой Олесей Семенякой, – всхлипнула Степанида, – девчонкой из Бодольска». – «И что? – удивился Николай, потом не смог удержать возглас облегчения: – Ты переживаешь из-за романа Юры?»

Степаниде удалось взять себя в руки, она заговорила почти спокойно, рассказала про Олесю, про то, как Семеняка взяла денег на аборт, но не стала его делать, родила девочку и позвонила Гвоздевой с ультиматумом: «Либо Юрий ведет меня в загс, либо я устрою скандал».

Степанида расстроилась, взяла с собой большую сумму денег и помчалась в Бодольск. Гвоздевой удалось заткнуть рот девушке, но та через неделю объявилась снова и опять потребовала мзду.

– Нельзя платить шантажисту, – вздохнула я, – эта порода людей ненасытна.

Акимов кивнул:

– Я того же мнения, но тогда, пятнадцать лет назад, Степа и словом не обмолвилась о казусе. Она еще несколько раз передавала Олесе деньги, а потом младенец умер. Синдром детской смертности, о нем хорошо знают врачи, здоровая крошка засыпает и перестает дышать во сне. Семеняка попыталась тянуть из Степы деньги и дальше, но вскорости ее сбила машина. А потом появилась Аня Киселева, и Степа узнала в ней свою внучку.

– Как? – спросила я. – Что навело Степаниду Андреевну на мысль о родстве?

Акимов опустил глаза, сделал быстрое глотальное движение и выдал уже знакомую мне версию:

– Некий генетический дефект. Не стану щеголять терминами, вы их не поймете. Но Степа сразу убедилась: девочка родная.

– Очень интересно, – вздохнула я, – в особенности если знать, что Аня никогда не была дочкой Юрия. Вот вам кролик из шляпы: Аня биологическая дочь Елены. Она ни с какого боку не родня Степаниде и Юрию. Лена задумала обмануть Гвоздевых, обеспечить за их счет счастливую жизнь своей родной доченьке. Старшая Киселева была знакома с Олесей и спустя немалое количество лет после ее кончины решила использовать в собственных целях историю Семеняки. Свою долю в запутанную ситуацию внесли и одинаковые имена девочек. У Лены Аня и у Олеси Аня, но это две разные девочки. Но тем не менее Степанида Андреевна признала в младшей Киселевой свою внучку. Вопрос: почему?

Акимов отвел глаза в сторону.

– Понятия не имею. Она невероятно расстроилась, плакала, бормотала что-то про божью кару.

– Ваша жена была религиозна? – поинтересовалась я.

Акимов посмотрел в окно.

– Большинство врачей, даже циники-хирурги, рано или поздно говорят себе: Господь есть. Иначе как объяснить факт выздоровления некоторых безнадежных больных и смерть тех, кто явно шел на поправку? Но Степа всегда повторяла: «Я верю исключительно в антибиотики и передовые методы лечения». Нет, она не была воцерковленным человеком. Очень часто родители вешают на кровать больного ребенка иконку, а уж если необходима операция, тут все в ход пустят: повесят на шею крестик, талию обмотают поясом с молитвой. Степа была категорически против этих невинных манипуляций, увидит образ в палате и говорит: «У нас не храм и не ваша личная спальня. Уберите это. Вместо того чтобы деньги на свечи и службы тратить, лучше купите ребенку хорошие книги, больше толка будет».

Поймите, Степа любила детей, но она считала, что болезнь – это работа, с ней надо справляться засучив рукава, а не плакать, полагаясь на божью волю. Она была очень сильной, несгибаемой, с жесткой позицией по ряду вопросов. Я всегда просил ее: «Милая, не высказывайся. В особенности если дело касается тех, кто обречен с рождения».

– То есть? – не поняла я.

Николай махнул рукой.

– Вечный вопрос медицины. Стоит ли продлевать жизнь безнадежным инвалидам? Есть ли смысл выхаживать ребенка с тяжелым параличом или глубоким поражением мозга? Надо ли поддерживать растительное существование малыша в коме? Может, милосерднее отключить аппараты? Понимаете, иногда на свет рождаются слепоглухонемые дети, уроды в медицинском понимании этого слова. Какая судьба ожидает человека без рук? Он полностью зависим от родителей. А если те умрут? Социальный интернат – не самое светлое место на земле. Степанида очень возмущалась, говорила, что люди с тяжелыми заболеваниями, алкоголики, наркоманы и пожилые пары не имеют права обзаводиться детьми. Это приведет к вырождению человечества. У древних греков не было понятия совести, в Спарте больных младенцев скидывали со скалы. До двадцатого века смертность среди новорожденных пугала своим размахом. Врачи не имели понятия ни о сульфамидных препаратах, ни об антибиотиках, отсутствовали томографы, узи, фармакология находилась в зачаточном состоянии, опиум считался невинным обезболивающим. Скарлатина, дифтерит, ложный круп, корь, ветрянка – все было смертельно. Выздоравливали лишь дети с сильной иммунной системой. С другой стороны, не было достойных противозачаточных средств, женщины рожали по десять-двенадцать детей. Слабые погибали, крепкие оставались, происходил естественный отбор, человечество делалось более стойким. А сейчас? В семье чаще всего один малыш, он может родиться больным, его спасут, он останется жить, принимая постоянно таблетки, родит ребенка, а тот будет еще слабее.

– Где-то я уже слышала о желании сделать человечество чистым по крови и стерилизовать евреев вместе с неарийцами, – возмутилась я. – Сдается мне, эту мысль постоянно доносил до ушей немцев министр фашистского правительства Геббельс. И если вы считаете, что человеку, лежащему в коме, нужно отключить аппараты, вспомните о случаях, когда больные просыпались после десяти лет сна! Для вас он безнадежный больной, а для матери любимый ребенок.

Николай снисходительно посмотрел на меня.

– Из комы выбираются единицы, поэтому о них и сообщают в новостях. И эти дети никогда не станут нормальными. Я знаю ситуацию изнутри, вижу матерей, которые таскают на себе безнадежных инвалидов. У нас регулярно лечился Андреев с поражением спинного мозга. Он родился таким, мать не бросила мальчика, обихаживала, простите, живой труп. Ни малейшего прогресса за десять лет. Андреев даже маму не узнавал. Слава богу, он умер, а если б и дальше жил? Ну и кому от такого ребенка счастье? Давайте прекратим этот разговор, мы забрели в такую чащу, что рискуем не выйти.

В кабинет заглянула девушка.

– Простите, Николай Романович, приехал Огнев, он в переговорной.

Акимов встал.

– Это очень щедрый спонсор, занятой человек, уж извините, я не могу его заставлять маяться в ожидании. Если прояснил вам ситуацию – очень рад. Коли остались еще вопросы, посидите в нашем кафе, я освобожусь часа через полтора, сами понимаете, спонсор в наши времена главнее всех.

Я встала, и мы вместе покинули кабинет. Николай Романович поторопился к лифту, а я пошла искать туалет и обнаружила его в тупике около двери с надписью «Склад № 2».

Если хотите узнать, как обстоят дела на фирме, не смотрите на убранство зала для совещаний, а зарулите в местный сортир. Вот там вы мигом поймете, устойчиво ли материальное положение конторы. Если перед вашим взором предстанет треснувшая раковина, надколотое зеркало, ржавые трубы, а в кабинке не окажется ни бумаги, ни крючка для сумки, ни дезодоранта, то, вероятно, руководству предприятия наплевать на сотрудников либо у него нету денег на оборудование приличного туалета.

Туалет в больнице Акимова выглядел достойно. Кругом царила чистота, к стене крепилась коробка с одноразовыми бумажными сиденьями, на дверце висело устройство, время от времени фыркающее дезодорирующим средством, нашлось и крепление для сумочки, а пипифакса было целых три рулона: один висел на стене, два стояли на крышке бачка.

Не успела я закрыть защелку, как в предбаннике раздались шаги, до моих ушей долетело всхлипывание и бормотание:

– За что? Почему я? Чем провинилась? Не могу, не могу…

Следом я услышала рыдания, скрип, из-под двери подул ветер.

– Ой, высоко, – простонала невидимая женщина, – ой, страшно. Ой, прости меня, мама!

Быстрым движением ноги я пнула дверцу и вылетела в пространство у рукомойников. Большое окно было раскрыто, на подоконнике головой вниз лежала стройная женщина, она медленно ползла наружу.

– Стой! – заорала я и вцепилась незнакомке в ноги. – Немедленно вернись! Вот дура!

Хорошо иметь объем талии шестьдесят сантиметров, но и в тучности есть свои преимущества. Девушка, замыслившая самоубийство, едва ли весила сорок пять кило, поэтому я без особых усилий втянула ее назад, захлопнула раму и злобно спросила:

– С ума сошла? Ничего лучше не придумала?

Незнакомка широко раскрыла карие глаза и зашептала: