Чтение онлайн

— В министерство давно поступают жалобы на Кулакова, — начал выступающий. — Мы неоднократно указывали на неправильное его поведение. Думали, что он исправится. Но факты говорят о другом. И в частности, вот фельетон товарища Тряпкина. Вернувшись, я буду ставить вопрос о снятии Кулакова с работы.

Сначала Кузьма Федулыч ничего не понял. Он, боязливо ежась, поглядывал в президиум и лихорадочно соображал! «Как? Снимут с работы не его, а Кулакова? Неужели спасен? Господи…» Сомнений не было: тучи пронесло, и для Кузьмы Федулыча ярко засветило солнце в образе руководящего товарища.

Когда раздались аплодисменты, Тряпкин рукоплескал так, что заболели ладони.

В перерыве Кузьма Федулыч вышел в коридор покурить. Мимо торопливо прошел Кулаков. Тряпкин бесстрашно посмотрел на него и дерзко усмехнулся. Кулаков отвел глаза.

— Эк я его, — обратился Кузьма Федулыч к группе сослуживцев. — Поддал пару… Хе-хе.

— И правильно! — зашумели все. — Теперь Кулакову конец. Довольно с ним нянчились в министерстве. Больше не будут.

К беседующим подошел Рефлексов.

— А ваш, Кузьма Федулыч, фельетон многих задел за живое. Слышали, как выступали? Да-а, отшумел Кулаков.

Тряпкин значительно посмотрел на окружающих и с чувством произнес:

— Иначе я не мог. Как труженик печати…

Он поднял палец и принялся излагать сбои взгляды на печать.

Его слушали внимательно, не перебивая.

— А знаете, товарищи, — предложил Рефлексов, — неплохо бы нам это самое… собраться сейчас, посидеть в домашней обстановке. Редко мы так-то собираемся. Поехали ко мне хотя бы. Чайку попьем, телевизор посмотрим. Поехали, в самом деле…

Собеседники с удовольствием приняли приглашение. Только Кузьма Федулыч изъявил было желание отправиться домой, но его принялись шумно уговаривать:

— Как это так?

— Герой, можно сказать, дня…

— Поехали, Кузьма! Федулыч, там и о печати поговорим.

Тряпкин, улыбаясь, надумал и согласился. Одевались весело, с шутками. Кузьма Федулыч, принимая от гардеробщицы пальто, бодро поинтересовался:

— В зал-то заходила ли, Никоноровна, на собрание? Слышала, как Кулакова разделывали?

— Слышала, батюшка, слышала, — старушка скорбно поджала губы. — Жалко мне тебя, родимого…

— Это почему же меня жалко?

— Да как же? Кулаков-то со света тебя сживет теперь.

— Но ведь его снимут, Никоноровна. Понимаешь? С работы снимут.

— Ох, снимут ли, нет ли, это еще вилами на воде писано. О прошлом-то годе тоже одного хотели так снимать, да оставили. Повинился бы ты перед ним. Не ровен час… Да ты, голубчик, галошу-то пошто в карман пихаешь? На ногу ее, на ногу. Вот так.

Кузьма Федулыч тупо улыбнулся и, покачиваясь, направился к дверям, растерянно вертя в руках вторую галошу.

— Товарищ Тряпкин, — окликнули его, — куда же вы, дорогой? Нас обождите.

Тряпкин остановился. Хотел было что-то сказать, но вместо этого, потоптавшись, безнадежно махнул галошей и направился домой. Внутри у него противно сосало.

Рисунок А. Каневского

— Уволен по собственному желанию…

За то, что косо посмотрел на начальство.

На полпути из Киева в Сочи Степан Иванович почувствовал приближение беды. Заныла, засвербела нога, которая со времени войны никак не могла прийти в норму. Утром боли были еще терпимы, а днем — хоть кричи. Как будто свора собак вцепилась зубами в жилы и каждая рвет и тащит в свою сторону. Степан Иванович пьет капли, порошки, греет ногу грелками, а боли все сильнее. Ноге могло помочь только одно-единственное средство — покой. Степану Ивановичу следовало немедленно положить ногу на мягкие подушки, да повыше, и не трогать, не прикасаться к ней.

А в дороге какой покой?

Путешествие пришлось прервать в чужом городе, где у Степана Ивановича ни родных, ни близких. Куда идти? Хорошо, что рядом была жена, Клавдия Ивановна. Степан Иванович опирается одной рукой на руку Клавдии Ивановны, а другой — на суковатую палку, поднятую у забора, и с превеликими страданиями добирается до гостиницы «Московская».

— Товарищ, будьте любезны…

А товарищ смотрит на Степана Ивановича невидящими глазами и говорит:

— Свободных мест нет.

Девушка сказала и сейчас же вперила свой взгляд в толстый истрепанный роман.

— Товарищ… — чуть не плача, повторяет больной.

— Я уже сказала! — раздраженно бросает девушка, которую снова оторвали от интересной книжки, и с громким стуком захлопывает окошко.

Клавдия Ивановна бежит к старшему администратору. Но старший нисколько не лучше младшего.

И опять пришлось Степану Ивановичу, закусив от боли губу, волочить распухшую ногу по мостовым и тротуарам. Из первой гостиницы во вторую, из второй в третью… А там на больного смотрят тем же равнодушным взглядом.

— Местов нет!

Но в том-то и дело, что свободные места были. В то самое время, когда Степан Иванович, мучаясь, стоял перед закрытым окошком, во всех трех гостиницах половина номеров пустовала.

— Они были под броней местной табачной фабрики, — оправдывались потом администраторы.

Какие же чрезвычайные обстоятельства заставили табачную фабрику забронировать за собой такую пропасть номеров? Да нет — табачная фабрика готовилась просто-напросто к празднованию своего юбилея. Директор разослал в разные концы страны приглашения, и хотя банкетные гости должны были приехать не сегодня и не завтра, тем не менее ни в один из свободных номеров Степана Ивановича не пустили.

Клавдия Ивановна побежала за помощью в горсовет, в редакцию. Дежурный горсовета долго и упорно звонил во все гостиницы. Он просил, умолял. Но администраторы гостиниц не поддавались на уговоры. Вот если бы им приказал директор табачной фабрики — тогда другое дело.

Дежурный пытался дозвониться и к этому директору, но увы… день был воскресный, и нигде никакого начальства.

— Придется ждать до понедельника, — извинился перед Клавдией Ивановной дежурный. — А сегодня я рад бы помочь, да не могу.