Чтение онлайн

Он побелел, отвел глаза. Руслану показалось -не все сказал Кубрат. Пастух старательно обходил в потоке слов острый камень какой-то тайной и обидной правды. То ли тщился не выдать чужому, то ли сам ее боялся знать.

–  Ладно, - вздохнул Кубрат.
– Все хорошо. Куда они запропастились? Есть долго не несут.

Руслан сглотнул слюну. Он приложил ладонь к тугому толстому мешку. Сперва и не поймешь, что в нем. Покуда не прощупаешь как следует. Похоже, зерно.

У волхвов есть слова: зерно истины.

Зерно истины - чтоб его нащупать, тоже, друже, надо мешки потаскать. В этих диковинных, грубых полосатых мешках - обыкновенный хлеб, и старик в полосатом халате хочет есть. Как все.

… Глаза у нее - темные, карие, пушистые косы - яркие, светлые, будто в золото их обмакнула. И платье - цвета коры, в желтых, багровых листьях. Хозяйка дубравы. Точно сейчас из пятнистой дубравы осенней вышла, принесла холодок, и солнце, и тишину. От того холодка, что ли, горит, раскраснелась.

У Руслана руки и грудь тепло и тоскливо заныли. Обнять бы, спрятать ее у себя, тихонько гладить и пьяно и долго молчать, молчать. Неужто своя? Славянка? Нет. Гляди - углы клубничных, вкусных, русских губ вдруг опустились резко, по-чужому. И слышно в ней упрямое, недоброе. Видно, зла и неприступна.

Карие глаза встретились с синими. Точно два янтарных жука сели на два василька. Сели - и сразу отлетели. Она подала Кубрату красный узелок, заговорила с ним глубоким, переливчато густым, текучим, тягуче печальным, местами с перезвоном, холодным и свежим, двойным осенним голосом - словно дальнее долгое эхо лесное ей тут же отвечало.

Старик исподлобья взглянул на Руслана. Отвечал он сбивчиво, устало, неуверенно.

Она закрыла глаза, приложила узкие ладони к вискам. И не то вздохнула, не то со стоном зевнула - будто волчица взвизгнула. Нехотя - ах, идти, не идти, и куда идти, и зачем?
– поплелась было прочь. Вдруг остановилась. Обернулась. В сумрачных ее глазах вскипела опасная мысль.

–  Эй, человече!
– окликнул Руслана старик.
– Уснул? Ешь. Мясо холодное ешь. Пей кумыс. Опять мешки таскать.

Руслан прикусил губу. Рассеянно глянул на скатерть, на небо в белых облаках, шатры, телеги. На траву - может, следы остались. Нет. Все истоптано.

–  Чудо.

–  Потому - Баян-Слу. То есть богатая красотою. Дочь моя, - пояснил он с грустной гордостью.
– Ты ешь, сыне, ешь.

–  Не похожа на ваших женщин.

–  Разные у нас. Говорю, мы смесь. Своих чужим не отдаем, чужих берем. Бабка у меня - из северских славянок. Мать аланка. Жена, от которой Баян, остроготка. Звали ее Брунгильде. По-ихнему это Смуглая Удаль. Кажется, так. А по-булгарски выходит - раньше, то есть давно, пришла, досталась. Я дразнил: «Ты - прежде досталась, теперь мне нужна Сунгильде, пришедшая позже». И женился, - старик с тоской усмехнулся, - на пленной угорке Сунь. Обеих уже нет. Жаль.

Руслан - безнадежно:

–  Верно, замужем.

–  За князем Хунгаром, господином нашим.

–  За князем… - Русич лег на спину, руки сложил под головой.

–  Эй, ты чего? Ешь.

–  Нет. Расхотелось.

Князь - он везде успеет.

Синь, Облака. Будто прямо в синих, с белками снежными, нежных твоих глазах коршун кружится, стан стережет. Не убежать. Злой коршун, зоркий, меткий. Золотой иволге смерть.

–  Угрюма. Хворает? Не скажешь.

–  Другого любила. Зарезал Хунгар.

–  Зачем отдал, нелепый старик.

–  Бек. Хозяин степи. Сам не приехал - нож свой прислал. С ножом обвенчали. Наш род захудалый, слабый. Что дочь - весь род взял в услужение.

–  Ух ты! У нас не так.

–  Получше?

–  Сходятся селами на игрище, брагу пьют, пляшут, поют - тут и жен выбирают, кому какая по нраву.

–  Сколько тебе?

–  Осьмнадцать.

–  Успел?

Покраснел юный смерд.

–  Присмотрел было одну.

–  Ну?

–  Князь упредил. Видал ты ее. Людожирица, Идарова любовь.

Руслан, морщась, прикусил ладонь.

–  Заноза?

–  Ага.

–  Говоришь - у нас не так.

–  Голодали. Не до них.

–  Ну, дело прошлое. Вставай.

Руслан выгрыз занозу, поплевал на ладони, потер одну о другую, ухватился за грузный мешок - и только вскинул его на плечо, как за спиной, будто это он взвихрил их вместе с мешком, раздались крики, гул, звон и топот.

Сверг мешок с плеча на телегу, глядит - мимо едет черный старик с огромным бубном в черных руках, весь в лисьих и волчьих хвостах, медных бубенчиках. Пасть - до ушей, в ней зубы большим снежным комом, а глаз почти не видать: две искры в грубых морщинах блещут. Позади, выступая из-за холма с каменной бабой, следуют конники в шубах мехом наружу.

–  Брось.
– Кубрат отрешенно махнул рукой. Дескать, ну их к бесу, мешки.
– Рогатку надень. Не то зададут нам плетей. Пойдем. Большой бахши приехал. Главный волхв степной.

–  Я уже мнил - не увижу боле Еруслана. Не пытался утечь? И не надо пока. Может, в пути. Наших тут всех тоже гоняли мешки таскать, телеги править. Ну, двое за бугор уползли. А там - заслон. Засекли, горемычных.

–  Овечьего сала принес. Спину смажем.

–  Вот спасибо. Где разжился?

–  Старик в тряпицу завернул. Только молчи. Боится, заругают.

–  Чудной старик. Жалеет. Чего это он?

–  Сам не пойму.

–  Растопить бы.

–  Где растопишь?…

–  К тому бы костру.

В их печальных глазах ослепительно вспыхивал, бледно сникал колеблющийся свет большого пламени, которое желтым вихрем, закручиваясь от ветра то в одну, то в другую сторону, текуче ложась, внезапно взметаясь разоренным соломенным стогом, судорожно билось возле загона в дикарской пляске.

Подходили воины, бабы, дети. Молча садились в круг.

Что затевают?
– подлез Идар под телегу.

–  Прибыл главный бакшей, волхв степной.

Словно отделившись от костра обрывком пламени, со звоном возникло в кругу лохматое существо с большим, точно княжеский щит, бубном в цепких руках. Желтые волчьи, лисьи хвосты трепетали, взвивались, как пряди огня.

Уныло прозвенели бубенцы, подвески. Покорно стихли. Прозвенели еще, уже настойчиво, тревожно. Опять умолкли. Вновь зазвенели, сильно и зло. Будто стреноженные кони встряхивали удилами в горящей степи. Или узники - долго, гневно, все отчаяннее - цепями, прикрепленными к столбу, в подвале, заливаемом половодьем.

И вдруг бубен ахнул - так гулко, нежданно и режуще внятно, что по кругу окаменелых булгар, по ряду пленных, распластавшихся под телегами, прокатился крик ужаса.

И загудело, зарокотало в раскаленном воздухе, словно кто-то черный, неохватный, склонившись над станом, произносил жестоким голосом слова упрека и угрозы.

И лохматое пылающее чудище, с маху ударяя колотушкой в бубен, медленно двинулось окрест трескучего костра, мерными рывками поворачиваясь вокруг себя, вытягивая лапу, сгибая колено, плавно вскидываясь то на левой, то на правой мохнатой ноге.