Золотой истукан
Шрифт:
Гибнет урожай. Терзают невиновных,
Песни быстро сменяются плачем.
Радость часто оборачивается горем.
Вино, веселя, смертельно отравляет.
Точит хворь. Мучит бессонница.
Выгода тайно грозит убытком.
Сплошь - ложь.
Только любовь вечно верна человеку.
Каждому, даже вовсе худому, серому, немому существу, робко топчущему землю, перепадает своя, пусть скудная, доля чьей-то теплоты.
Правда, она разлучает. Ранит сомнением. Заставляет грустить, болеть, ревновать. Но, отнимая счастье у одних, не топит его, не душит - дарит другим, лучшим, а порою и худшим, но, значит, более достойным, раз уж оно им досталось. Перед нею все равны.
И потом, счастливая или несчастная, любовь - все равно любовь. В ней подчас одинаково, что потерять, что найти. Разве утраченное - уже ненужное? Оно очень часто дороже, чем сохраненное. Без хлеба нет жизни. Любовь без взаимности - живет.
Долгих четыреста лет лежала она в пустынных развалинах, уцелев при разгроме. Ждала, недоумевала: почему к ней больше не идут. Неужели нашли иное божество, добрее, краше? Немыслимо, Ее никто не может заменить. А если кто-то взялся это сделать, что станет с родом человеческим?…
– Эх, скот!
– сказал Карась.
– Может, твой прадед сделал ее, славя прабабку твою. Точишь, червь, зеленую ветвь, на коей живешь.
Руслан - одними губами:
– Баян-Слу…
– Баян-Слу!
– крикнул Кубрат, - А-а-а! Баян-Слу… - Он схватился за голову, буйно ею замотал, не переставая тянуть: «А-а-а». Сбросил руки. Замер. Уставился, выгнув шею, на оторопелого монаха - Зачем, зачем?… Хочешь в рай - ступай. Зачем лезешь к другим… других губишь?…
Попятился ромей,
Кубрат взял с земли короткую, по локоть, левую руку Афродиты и наотмашь влепил, ему каменной ладонью вескую, как удар копытом, пощечину.
– Так его!
Даже булгары орут: - Эй бет - хорошо!
Только один, с мечом, видать - «баин», то есть богатый, сердито подступил к старику.
– Как смеешь?
– Прочь! Не трогай.
Говорили они по-степному, но Руслан их уже понимал. Сам не заметил, когда - пусть немного, лишь в суть - стал вникать в чужую речь.
– Айда к беку! Ну!
– Прочь! Чтоб ты пропал вместе с беком, с ромеями черными. Зачем ходили на Русь? Сколько булгар под Киевом легло! А вы их вдовам по чашке зерна уделили, ветхим тряпьем от сирот откупились. Умирать - мне, а добыча - тебе? Обнаглели совсем.
А! Вот оно что. Вот отчего с утра угрюмы.
Спору нет, Руси они - враги, зерно в мешках, которые пришлось таскать Руслану, было русским.
Однако русское зерно досталось не Кубрату, а семейству бека, его телохранителям, дружине: баинам, багатурам да байларам. Потому что Кубрат, наверно, такой же смерд несчастный, как Неждан, Добрита. Как Руслан.
Бог-то степной, выходит, не ко всякому добрый. Хунгару и мертвому хорошо, а Кубрату живому плохо.
– Недоволен? Идем к Уйгуну.
– Эй, отвяжись!
– крикнул Карась.
– Оставь, отстань, Алмуш, - нахохлились булгары, - Силен - старика терзать. Не стыдно? Кубрат заплакал.
– Зимой ноги стынут. Ох, стынут, О новых думал сапогах. А что получил? Смотрите.
– Он вырвал из-за пазухи два босовичка, расшитых бисером.
Застонал Руслан. Никогда не бил он человека. Может, в детстве - соседских детей. Взрослым - ни взрослых, ни малых не смел задевать, А тут… будто пламя в мозгу полыхнуло. Вмиг одичал. Сгреб в охапку вислоусого Алмуша, как шаман - Баян-Слу, - и загудел богатырь вместе с мечом через пролом в стене наружу, в ров сухой,
– Так его!
– Вас тоже туда?
– слепой и дикий, пошел он, пригнувшись, на остальных булгар.
– Нас не надо.
Встревожены. Машут ему - оглянись.
У рва гневный Уйгун.
– Эй, псы! Чего расшумелись?
– Сытость душит. Перекормил…
– А! Взбесились?
Над стеною ноюще запели стрелы.
– Хоронись!
– Ой, Тэнгре…
– Пропали. Накажут.
– Э! Хуже не будет…
– Беритесь за луки!
– Урусы! Камни хватайте.
– Мы им покажем…
– Что нам тут?
– Здесь беку хорошо.
– Уйдем на Волгу…
– Землю пахать…
Пленным - Карась:
– Скорей под гору! Струг отымем. Морем - на запад, а там уже Русь.
– Поздно! Видишь, заслон у реки,
– Ромеи снятые.
– Разгоним!
– А этих - оставить?
– Сожрут их свои.
– С нами, булгаре!
– Куда?…
Все сотворилось как-то сразу, негаданно - нежданно и без толку. Только б зло сорвать. А зло - большое, и завязалось на стенах побоище. Пастухи друг в друга стрелы мечут, боясь попасть - и попадая, пленные - камни бросают, осаждающих сбивая в ров. И треск. И крик. И кровь.
Бабы бегут, голосят. Тянут мужчин прочь от стен. Хазарин машет бунчуком. И вдруг и там, за рвом, булгары разделились, разодрались. Видно, старые счеты взялись сводить. Не поймешь со стороны, кто с кем: все вроде одинаково оборваны. Но, видно, издавна разлад между ними.
От доброй жизни своих не станут резать.
– Скорей!
– Высокий светлый человек рванул скрипучую дверь. Кубрат с Русланом кинулись в лачугу. Десятков пять или шесть таких убогих, низких, крытых камышом белокаменных хижин, с рогами черных, накрест связанных кривых стропил, стадом устало прилегших, белых, с бурыми спинами, коров рассыпалось по голому откосу. Ромейский поселок.
Жилье, где спрятались Кубрат с Русланом, зарылось в землю на отшибе, в кустах прибрежных, и владел им, видно, не ромей.
– Гот, - шепнул, задыхаясь, Кубрат, когда хозяин, отвернув подстилку на полу - камышовую, грубую, показал им узкую яму: лезьте быстрее - и, втиснув их в дыру сырую, проворно опустил подстилку, что-то кинул сверху на нее.
– Не донесет?
– Спасет. Он свой.
– Тихо! Идут ,- сказал по-булгарски гот сквозь камыш.
– Не шевелись.
Кусты трещат. Резкий голос Уйгуна:
– Эй, Гейзерих! Не видел беглых?
– Не встречал.
– Куда девались?
– Может, на буграх…
– Объедем. И ты не зевай. Заметишь - зови на помощь.
– Их сколько?
– Двое. Кубрат, урус.
– Сам свяжу.
– Не осилишь.Большой урус, ошалелый.
– Может, и мне - вместе с вами? Я мигом. Только в лачугу зайду, копье прихвачу.
– Не надо. Здесь побудь. Поглядывай.
Уехали. Гот:
– Сидите, молчите. Я все же пойду, покручусь среди них. Чтоб отвлечь.