Чтение онлайн

В Долине Кувшинов, раскинувшейся от границы с Северным Вьетнамом до самой Бирмы, племя мео выращивало тонны ценной культуры. На плодородной известняковой почве гор, внешне напоминающих причудливые китайские рисунки, мак чувствовал себя превосходно.

Каждую весну китайские купцы снаряжали в городках Севера караваны мулов с солью, серебряными монетами, тканями и железными прутьями и направлялись в горы. Не пропуская ни одной деревушки, ни одной убогой лачуги, они выменивали свой товар на коричневатый порошок, добытый из незрелых головок мака. Тягловые животные привозили урожай с гор в такие маленькие, сонные городишки, как Намтха, Мыангсинг, Сайбури или Банхоунсай. Важным перевалочным пунктом был и отель «Снежный барс».

Но на грязных складах бродячих торговцев опий еще не имел настоящей цены. Его стоимость поднимали только летчики, переправлявшие его на своих одномоторных или двухмоторных самолетах. Бывшие военные летчики, предприимчивые и безрассудно отважные, переправляли опий в Южный Вьетнам, сбрасывали на обозначенные кострами лесные поляны или поблизости от ожидавших рыбачьих джонок в Сиамском заливе. Война избавила их от излишней щепетильности и научила летать без приборов даже в самых тяжелых условиях. Умели они обходиться и без механиков. Рисковали жизнью ради денег, точно так же как прежде — во имя победы Франции. Доллары и франки были по крайней мере чем-то материальным.

Вьентьян стал их второй родиной, пристанью, куда они всякий раз возвращались. В его барах они устраивали дикие пьянки, лакомились деликатесами французской кухни — устрицами, спаржей, зеленым горошком и т. д., — привозимыми прямо из Парижа. В такой «уютной» обстановке проводили они время между полетами и плели интриги друг против друга. Когда же лаотянские генералы в середине 60-х годов вытеснили их из торговли наркотиками, они купили себе во Вьентьяне кафе и маленькие отели и вновь стали ждать своего часа. Не может быть, чтобы господин Манн, владелец «Атланты», их не знал. Но вместо того он рассказывал мне, как «делал историю» Индокитая:

— В шестьдесят девятом меня тайно вызвал маршал Таном Киттикачон, тогдашний премьер-министр Таиланда, и начал расспрашивать про принца Сианука. Правда ли, что я хорошо его знаю? Не хочу ли я вылететь в Пномпень с неофициальным предложением прекратить раздоры? Я приехал в Кампучию и объявился в президентском дворце, но разговаривал только с женой Сианука Моникой — мы и раньше с ней хорошо друг друга понимали. Я объяснил ей, что предлагают тайцы, и она обещала информировать обо всем принца. Предложила обождать пару дней: мол, Сианук непременно меня примет. Но через два дня было уже поздно. В Таиланде начались волнения, ситуация менялась.

Передо мной сидел старик в белой рубашке. На его столе царил образцовый немецкий порядок, которому он научил и своих тайских служащих.

— Порой я говорю себе, — продолжал он, — возможно, сегодня карта Юго-Восточной Азии выглядела бы иначе, не будь тогда Сианук так упрям и успей мы с ним прийти к соглашению.

Я раздумывал: зачем все-таки он мне это рассказывает? События Индокитайской войны ушли в прошлое, и ее эпизоды интересуют уже только историков. Но и те без дополнительных доказательств не поверили бы какому-то неизвестному владельцу отеля.

И все же я слушал его со вниманием. Он не страдал многословной хвастливостью старых европейских вояк, рассказывающих под раскидистой липой о битве на Пьяве. По непонятным причинам старик давал мне понять, какие высокие были у него связи. Как из рога изобилия сыпались имена государственных деятелей, генералов и послов, с которыми он вел переговоры, причем были представлены все воюющие стороны. Пожалуй, не было лишь китайских имен.

— Отель меня не интересует. Область моих интересов — политика, — вздохнул он минутой позже.

У меня закралось подозрение, что оба мы зря теряем время. В семьдесят пять лет он оказался на мели, все его покинули. С концом войны и резким изменением ситуации в Индокитае все участвовавшие в войне стороны потеряли интерес к предприимчивым старикам, способным пересекать линию фронта. Их служба имела смысл лишь в военное время или в пору открытого разрыва отношений, когда враждующие стороны поддерживали контакт через таких вот посредников. С наступлением мира эта роль перешла к дипломатам. В момент, когда в Сайгоне отзвучал последний выстрел и части Патет-Лао вступили во Вьентьян, господин Манн стал анахронизмом. Оказавшись на запасном пути, он не понимал, что причиной неожиданной потери интереса к его персоне был вовсе не недостаток влиятельных покровителей и даже не его старость. И потому любому готовому его слушать он в завуалированной форме предлагает свои услуги и похваляется, как много мог бы еще сделать при своих связях, если бы это кому-нибудь понадобилось. И разумеется, тщетно. Вряд ли человек, который выслушал бы его с подлинным интересом, мог принадлежать к числу лиц, ночующих в дешевом отеле «Атланта».

Меня эти разговоры заводили в тупик. Ведь наверняка он не скажет мне ничего серьезного — из предосторожности, из недоверия, из упрямства. И менее всего он, вероятно, собирался рассказать мне об опии, возможно — кто знает? — источнике его богатства. Не верил я и в то, что его фамилия Манн (по-немецки она означает «человек», «мужчина»), вряд ли свою карьеру в абвере он начинал под этой же фамилией.

Эта фигурка, одна из множества встреченных мною в странствии за наркотиками, лишь заронила во мне сознание, что азиатские государства ведут между собой сложную игру. Ибо там, где господствует политика, нет ни дружбы, ни вражды, а есть только интересы.

— Что я могу для вас сделать? — спросил я его вечером перед отъездом.

— Передайте от меня привет лаосскому королю Саванг Ваттхану, если вам удастся выяснить, где он интернирован.

— Не ездите в Чиангмай автостопом. Автобус безопаснее, — предупредил меня господин Манн.

Я и прежде слышал, что на Севере, где вместо мотыг мужчины нередко носят оружие, ограбление иностранцев — «фарангов» — любимейшая забава. В беспокойных горах грабеж — не большее преступление, чем, скажем, браконьерство. Риск минимальный, поскольку ограбленный не имеет понятия, кто на него напал, да и пожаловаться некому. Когда путешествуешь налегке, твоя особа не представляет соблазна, но у меня были две японские кинокамеры, и я не хотел искушать судьбу, ибо подобным же образом уже лишился трех фотоаппаратов. Первый у меня украли в Соединенных Штатах, второй — в Африке и последний — в Амстердаме на скамейке. Я не строил иллюзий: от опытных воров не убережется даже человек, прошедший огонь и воду. Всегда найдется миг, когда внимание ослаблено или когда ты столкнешься с трюком, до сих пор тебе незнакомым. От воровской шайки спасения нет. А кто мне за это заплатит?

Итак, я сидел в автобусе и глядел в окно.

В сезон дождей, который в Таиланде длится с марта по сентябрь, одна из самых урожайных житниц Азии напоминает море. Сотни миллионов рисовых саженцев залиты водой, лишь кое-где виднеются более темные островки бамбуковых рощ или деревни.

Одно из главных различий между европейским и азиатским мышлением возникло из различия между выращиванием хлеба и риса — так по крайней мере объяснял мне видный вьетнамский философ. Пшеницу, ячмень или овес мог засеять на вспаханной почве и один человек, живущий где-нибудь на прогалине среди лесов. Сам или с помощью членов своей семьи он мог скосить зрелые колосья и обмолотить их.

Рис же нуждается в воде. Все великие цивилизации Азии родились на берегах рек или больших озер. От воды зависела жизнь миллионов крестьян, селившихся по берегам Красной и Желтой рек, близ Меконга, на Яве или в Бирме. Для увлажнения рисовых полей приходилось рыть тысячи канав и каналов и справедливо распределять текущую по ним воду. Плотины и дамбы, порой достигающие десятиметровой высоты и протяженности в сотни километров, предохраняли от наводнений всю низину. С подобными задачами никто бы не справился в одиночку. Только мощное централизованное государство с деспотом-правителем могло отрядить на такое строительство миллионы подданных, и только деревенская община могла решить, как разделить между крестьянами воду, чтобы никто не был обездолен. И потому каждый человек подчинял свои интересы и стремления высшим целям коллектива. Индивидуализм представлял собой угрозу. Высшей добродетелью считались гармоничные отношения между людьми.