Чтение онлайн

Горы и леса, похоже, являлись любимым убежищем амазонок, а просторные аллювиальные равнины местами их укрепления и могущества! Однако мы сталкиваемся и с распространенной тенденцией помещать их колонии на островах. Вне сомнения в первую очередь из-за их удаленности, хотя, как мы попытаемся доказать, во многом благодаря более или менее четким наблюдениям, часто испорченным слишком поспешными выводами. В то время когда первые португальские путешественники и их конкуренты помещали колонию таких женщины на Сокотре или других островах возле юго-восточного берега Африки, Марко Поло, венецианский путешественник, писавший в конце тринадцатого столетия, сообщает нам о некоторой паре земель, находящихся возле берега Индии. Он утверждает: «Когда вы покидаете королевство Кесмакоран (Мекран), расположенное на материке, то проходите по морю примерно 500 миль на юг, и там обретаете два острова, Мужской и Женский, разделенные тридцатимильным проливом. Все жители его — крещеные христиане, однако следуют заповедям Ветхого Завета: пока их жены находятся в тягости, они не подходят к ним, пока те не разрешатся от бремени, а потом еще сорок дней. На острове, который носит название Мужского, живут одни только мужчины без жен или каких-либо других женщин. Каждый год, когда наступает месяц март, все мужчины отправляются на другой остров и проводят там три месяца, — а именно, март, апрель, май, — разделяя при этом общество своих жен. По прошествии трех месяцев они возвращаются на свой собственный остров и следующие девять месяцев занимаются сельским трудом и торговлей… Что касается детей, которых рождают им жены, то девочки остаются вместе с матерями; мальчики же проводят с ними четырнадцать лет, а потом матери отсылают их к отцам. Таковы обычаи двух островов. Жены не делают ничего, только вынашивают детей и собирают те плоды, которые вырастают на острове, ибо мужья обеспечивают их всем необходимым». Все это самым резким образом контрастирует с общественной организацией, обыкновенно приписываемой амазонкам. Вместо женщин активно занимавшихся войной и готовящихся к ней, мы видим здесь мирное общество, так что вся повесть кажется нам едва ли чем-нибудь большим, чем преувеличение обыкновенных фактов.

Мы узнаем, что эти люди питались мясом и рисом; что на побережье их земель выбрасывало много амбры; что мужчины там были превосходными рыболовами; и, наконец, то, что они жили на далеко отстоявших от берега островах. В подобных условиях мужчины небольшой общины почти неизбежно должны были проводить значительное время вне дома, занимаясь выращиванием риса, рыбной ловлей и меновой торговлей, и тогда остров населяли в основном, если не полностью, женщины и дети. Кроме того, возможная приверженность к Ветхому Завету (Марко Поло утверждает, что на островах находился епископ, подчинявшийся архиепископу Сокотры, где христианство вне сомнения было сродни коптскому исповеданию), или к какому-либо аналогичному языческому обряду, дают нам абсолютно разумное толкование всей истории. Сегодня мы можем легко обнаружить бесчисленные «дуальные» колонии, соответствующие этому описанию в те сезоны, когда местная индустрия заставляет пошевеливаться местных жителей. Однако рассказанная венецианцем история стала источником многих былей, долгие годы будораживших обожающий чудеса мир.

Следует признаться, что Марко Поло просто в той или иной форме подхватил и развил чрезвычайно древнюю легенду. Хун Цан (Hiuen Tsang) является одним из наиболее известных рассказчиков подобного рода. Он был китайским буддийским священником, проведшим пятнадцать лет своей жизни — между 629 и 645 годами н. э. — в паломничестве по Индии. Вероятно, его следует считать величайшим среди путешественников, посетивших эту страну и записавших свои впечатления; он пересек Индию от Кабула до Кашмира, до устьев Ганга и Инда, от Непала до Канчипура, что возле Мадраса. От путешествия на Цейлон его удержали только волнения на острове, начавшиеся после смерти короля. Хотя Хун Цан и не побывал на Цейлоне, он приводит любопытный рассказ о ранней истории острова. Хронист сообщает, что в давние времена на материке родились некий мальчик и девочка, причем мать их была принцесса, а отец — лев. Подобное имя в данном случае может свидетельствовать о связи между дочерью раджи и вождя лесного, занимающегося разбоем, народа. После многочисленных приключений, которые едва ли способны заинтересовать нас, если не считать убийства этого человека-льва собственным сыном, юношу и девушку, посаженных в лодки, волны унесли в разные стороны. Молодой человек высадился на Цейлоне, настолько богатом драгоценными камнями, что впоследствии он носил имя Острова Самоцветов. Сестра оказалась на суше в другой части Цейлона, где обитали злые духи, и произвела от них 500 дочерей — ракшас и демониц, питавшихся человеческим мясом. Все дети были чрезвычайно хороши собой и обитали в великолепной крепости из железа. Над ней был вывешен волшебный флаг, свободно реявший по ветру, когда его обитательницам предстояла удача, и поникавший, когда им грозила беда. К этому замку, увенчанному знаком пиратства, женщины-чародейки привлекали мужчин, которые после короткого и обманчивого в своей приветливости приема неизбежно попадали в подземелья крепости, где им оставалось только ожидать своей очереди оказаться в качестве блюда на столе возлюбленных.

Однако пришел печальный день, когда ракшас привлекли в свой великолепный замок группу богатых купцов. Ни о чем не подозревавшие мужчины исполняли назначенную им роль, не ведая собственной участи. По счастливой случайности предводитель торговцев отправился бродить по замку, и оказался вблизи темного уголка, где его внимание привлекли горестные жалобы. Занявшись расспросами, он с ужасом узнал, что подземелья эти были полны мужчин, некогда развлекавшихся с этими женщинами, но теперь ожидавших самой горестной расплаты. И все же надежда для свободных еще оставалась. Узникам стало известно — увы, слишком поздно, — что на морском берегу обитает божественный конь, который, если его упросить, может переправить страждущих на материк. Не теряя ни мгновения, купец собрал своих спутников, и все они, обратившись лицом к берегу, принялись молить коня о помощи. В результате явилось коневидное божество и, приказав держаться за его гриву и ни в коем случае ни оглядываться, погрузилось в море вместе со всеми купцами на спине. Спасение пришло как раз вовремя, потому что женщины, осознав, что лишилиськомпании, бросились к краю воды и принялись громкими голосами звать своих любовников назад. Увидев, что просьбы их остаются без ответа, они взяли на руки младенцев-сыновей и, вопя и стеная, поднялись на воздух, чтобы преследовать беглецов, и, наконец, высадились там же, где это сделал и конь. Однако на материке они оказались бессильными, мужчины остались глухими к их просьбам и слепыми к чарам. Тогда царица полетела прямо к дому главного среди купцов. Она рассказала там скорбную повесть о своем браке с драгоценным наследником этого дома; о его отправлении в неведомые земли и вести о его кончине; о своем отчаянном положении. Возрыдав о страданиях сына, родители купца пожалели ракшаси и предоставили ей свой кров. Потом вернулся домой и сам купец и, не желая слушать обманщицу, выставил ее вон. На дом после этого немедленно обрушились несчастья. Царь того края, услышав о дивной красе таинственной женщины, пригласил ее в свой дворец и обрушил свой гнев на несчастного негоцианта. Всех участников повествования стали преследовать разнообразные горести, и царство пришло в упадок. Когда казалось, что худшего уже быть не может, божественный конь явился самому царю и поведал тому, какое создание он укрывает. Ракшаси схватили, собрали огромную рать и отправились на Цейлон. Демоницы — сдавшиеся в отчаянии, когда их волшебный флаг совершенно поник и обвился вокруг древка — были уничтожены.

Более ранний китайский пилигрим, Фа Сянь (Fa Hsien), также буддийский священник, прожил в Индии четырнадцать лет и вернулся домой только в 413 году н. э.; посетив Цейлон, он назвал остров Страной Львов, что интересным образом напоминает нам предшествующую легенду. До слуха Фа Сяня также донеслись отголоски легенд доисторического периода, и он сообщал, что остров первоначально был населен «бесами, духами и драконами». Но даже в те ранние времена, предшествовавшие явлению Будды, купцы с материка торговали с нечестивыми туземцами, хотя бесы и духи не являлись им лично. Принятый метод торговли был более тонок, чем на наших рынках, так как туземцы доверчиво выкладывали свой товар на берегу, выставляя определенную цену за каждый предмет или их груду, а купцы, отобрав нужное, оставляли назначенную цену и отбывали восвояси. Словом, демоны вели себя вполне пристойно, и проявляли свою бесовскую натуру только в том случае, если лукавый индус или представитель того народа, что предшествовал им, нарушал установленные правила. Относительно более цивилизованные жители материка видели в чернокожих аборигенах маленького острова явную нечистую силу, однако не брезговали взаимовыгодной торговлей с ними. Иной способ ее организации был невозможен из-за крайней дикости и застенчивости лесного и горного люда, бродившего по своему острову и становившегося грозным, только когда с ним обращались несправедливо или грабили. С другой стороны, женские чары вполне могли воздействовать на путешественников, и приписываться ими впоследствии волшебству. Так вся повесть могла принять живописную и полную чудес форму, которую донес до нас Хун Цан.

Упомянутые цейлонские ракшаси, хотя и имеют местное происхождение, представляют собой всего лишь разновидность женщин-вампиров, часто встречавшихся в сказочных, вымышленных краях. Представителями их можно считать Цирцею и сирен, аналогии которым можно найти в Нордической и Тевтонской мифологиях. О ранних восточных походах Фемискирских амазонок нам рассказывает легенда о Дионисе, многоликом герое-боге, символизировавшем весеннюю пору и сельский труд, а более всего изобилие вина. Следует помнить, что этот «дваждырожденный» бог, как его называют поэты, вырос в Никее, пришел на помощь отцу Зевсу в его войне с Кроном и титанами и внес долю в его победу — причем, как утверждают некоторые, — не без помощи доблестных амазонок. С ними вместе он прошел через Азию до Индии, а на обратном пути продолжил свои завоевания в Египте. Дионис ранних греческих сказаний представлял собой симпатичного юношу. Потом мы видим его уже в облике прекрасного героя, прославившегося в восточных походах и вернувшего людям вино, погибшее во время Девкалионового Потопа. Там, куда приходил он, там, где его принимали, воцарялось процветание. Охранявшие его амазонки явно символизируют более жестокий аспект легенды. Вне сомнения именно эта стадия развития мифа была зафиксирована многими наблюдательными путешественниками по Индии. Например, Нибур [5] , описывая изваяния, покрывающие высеченные из камня храмы Элефанты, замечает: «У одной из женщин изображена только одна грудь. Это явным образом свидетельствует о том, что легенда об амазонках не осталась неизвестной стародавним жителям Индии». Он приводит в своей книге изображение этой предполагаемой амазонки, подобные которому можно обнаружить по всей Индии — там, где ощущается влияние брахманов. На самом деле это не амазонка, но могущественный Ардха-наришвара, символизирующий союз «увенчанного луной» бога Шивы и женского принципа Умы или его жены Парвати. Многочисленные повести, наполненные глубоким философским содержанием, рассказывают нам об этой двойной личности, утверждая, что подлинная жизнь не может быть односторонней и оба пола взаимосвязаны. Эта проповедь в камне повествует о жизни и терпимости, и посему прямо противоположна тому предостережению, которое несет в себе первоначальный вариант мифа об амазонках; он также отличается от имеющегося у талмудистов предания о том, что Адам сперва являлся существом гигантского размера с признаками обоих полов, устрашившим даже ангелов. Обе восточные аллегории повествуют о единстве природы, хотя следуют при этом разными дорогами. Тем не менее соединенная и раздельная индийская мистическая пара не лишена присущей брахманизму мрачности, поскольку она символизирует великие природные и сверхъестественные силы в их неизмеримо глубоком взаимодействии. Шива — этот «тот, от кого прирост» (увеличение, процветание), «он является обладателем восьми форм» — то есть этот бог представляет собой персонификацию земли, воды, воздуха, огня, эфира, солнца, луны и жертвоприношения, а Парваги символизирует универсальную богиню природы. Священные писания индуистов утверждают, что Шива и Парвати находились в одном теле, соединенные столь же неразрывной связью, как словои его смысл.

В соответствии с одной из Пуран, Ардханаришвара вышел «в полном вооружении», подобно Афине Палладе, из нахмуренного чела Создателя Брахмы, который приказал Шиве и Парвати разделиться и обрести самостоятельное существование. В другой из пуран указывается, что после брака Шива и Парвати обитали на горе Кайласа, где жена следила за домом, а божественный супруг добывал средства к существованию семьи, прося подаяние. Однако Шива слишком увлекался курением дурманящих трав и пренебрегал заботами о семье, посему Парвати, как следует отчитав его и отправив просить подаяние, перебралась с детьми к своему отцу Гималаи). Однако, раскаявшись в своем намерении, она приняла облик богини пищи Аннапурны и закляла пищу во всех домах, куда мог обратиться Шива, так что ему пришлось вернуться домой с пустыми руками. Когда приунывший и голодный Шива вернулся домой, Парвати встретила его радостной улыбкой и наделила едой. Тогда он обнял ее, и они соединились. Вне зависимости от варианта повествования, смысл его заключается во взаимной терпимости и взимосвязи полов.

На изваяниях Элефанты различия полов особенно подчеркнуты — с истинно восточной любовью к преувеличениям. Правую сторону пятиметрового изваяния составляет изображение Шивы, левую — Умы. Каждая из половин обладает парой рук. Задние руки Шивы держат один из его наиболее почитаемых символов, раздувшую капюшон кобру, в то время как другая почиет на голове священного быка Нанди. Доктор Уилсон убежден в том, что изображен здесь не одомашенный буйвол, а обитающий в лесу дикий bos gavoeus,что в достаточной мере доказывает древность этих изображений или их прототипов. Головная повязка бога как всегда высока и обильно украшена. Справа находится полумесяц, из-под шапки ниспадают волосы; слева две тяжелые пряди опускаются на плечо Умы, волосы которой показаны серией аккуратных кудрей. Ума держит в руке небольшое зеркало, которое Нибур в компании проникнутых идеей греческого влияния ученых ошибочно принял за небольшой круглый щит. Женственная сторона Ардханаришвары, таким образом, непосредственно связывается с мирным образом жизни, а не с войной или властью.

Любопытно, что латиняне, жившие в третьем столетни нашей эры, обладали более верным описанием этих изваяний, чем располагали мы в XVIII веке. Сохранившаяся часть утраченного трактата Порфирия [6] «De Styge»повествует о беседе с некими индийцами, пришедшими в Сирию во время правления Гелиогабала. Эти путешественники поведали об огромной естественной пещере, находившейся в крутой горе. «А еще, — сказали они, — в этой пещере находится статуя высотой в десять — двенадцать локтей. Она стоит прямо, и руки ее распростерты в виде креста. Правая сторона лица принадлежит мужчине, а левая — женщине. Равным образом правая рука, правая нога и вся правая половина тела принадлежат мужчине, а вся левая — женщине; увидев ее, можно удивиться тому, как несовместимое в двух сторонах тела соединяется воедино. Говорят, что на правой стороне этой статуи вырезано солнце, а на левой луна; а вдоль по рукам искусно изображены ангелы и все, что существует во вселенной, — то есть, небо, горы и морс, река и океан, растения и животные, иначе говоря, все, что было сотворено в ней. Говорят, что эту статую Бог дал своему Сыну, когда тот творил мир, в качестве модели». Индусы также уверяли, что изваяние это летом потеет, жрецам приходится овевать его с помощью опахал; однако не следует забывать, что первоначально статуя была раскрашена в черный или синий цвет справа, а слева в алый, желтый и белый, и, возможно, наблюдавшееся явление имело какое-то отношение именно к окраске. Ангелы и прочие изображения находятся не на статуе, а позади нее. Расхождение это, как и несколько других неточностей, вполне могло стать следствием какого-то непонимания со стороны лиц, проводивших расспросы. Однако приведенные детали явным образом указывают на Элефанту, и если это действительно так, мы получаем подтверждение значительно более ранней даты создания изваяний, чем X или даже VIII века, к которым приписывают их современные знатоки индийских древностей. Можно видеть, что прибывшие из Индии пилигримы сумели предоставить своим римским собеседникам истинное представление о религиозном и природном характере этих изображений, не имевших ничего общего с амазонками. Тем не менее воинственные женщины были отлично известны и в Индии. Мы узнаем о них из греческих источников, связанных с Мегафинеем, побывавшим здесь примерно в 300 году до н. э. После кончины Александра в Вавилоне, одним из его полководцев, стремившимся завладеть властью над Востоком, узурпированной великим Македонцем, был Селевк Никатор, в итоге сделавшийся повелителем Вавилонии, Бактрии, а также Западной и Центральной Азии. Однако, дойдя до Индии, он обнаружил перед собой сопротивление в лице могущественного местного правителя, который, изгнав греческих и прочих иноземных наместников, принял имперскую власть, поместив свою столицу в Паталипутре (современной Патне). Этот индиец, которого местные жители знали под именем Чандрагупта Маурья, а греки называли Сандрокотосом, по отцу происходил из древнего царского рода, правившего на севере Индии. Однако мать его, а, следовательно, и он сам, принадлежали к низшей касте. Несмотря на это в сердце его жила преданность царским традициям, и он старался возродить старинные обычаи, противопоставляя их принесенным греками нововведениям. Получив отпор, Селевк отправил Мегафинея своим послом в Паталипутру. Сохранившиеся отрывки из его груда позволяют нам взглянуть глазами чужеземца на Индию того времени и ее обычаи. Он сообщает, что Сандрокотос обитал в своем дворце в практической изоляции, окруженный внутренней охраной из вооруженных женщин. Винсент Л. Смит утверждает, что первый министр раджи Чанакья приказывал, чтобы «поднявшегося из постели государя окружало войско вооруженных луками женщин». Предание гласило, что при определенных обстоятельствах эти женщины имели право убить царя, и тогда убийца выходила замуж за его преемника. Эта личная охрана не оставляла властелина, когда он оказывался на людях. Когда он выезжал на охоту, раджу сопровождал внушительный отряд женщин, некоторые из них ехали в колесницах, другие верхом на лошадях и слонах, все были вооружены так, как если бы выезжали на битву.

Женская свита на охоте и охрана являются отражениями очень древних традиций, часто упоминаемых в местной литературе. Тэлбойс Уиллер в своем обзоре древних индийских пьес, указывает на то, что первое действии драмы «Шакунтала»(написанной Калидасой около 56 года до н. э., происходит в лесу, где появляется едущий в колеснице раджа, вооруженный луками и стрелами. Его окружают женщины, украшенные венками и гирляндами, но с таким же оружием в руках. Сэр Ричард Бартон упоминает о том, что местные князья, особенно те, чьи владения находились в Хайдарабаде и Декане, держали гвардию из вооруженных женщин, называвшихся урду-бегани — «лагерными командирами». Потом не следует забывать про Ранджита Сингха из Лахора, чью личную охрану составляли 150 амазонок, — самые очаровательные девушки, которых он сумел отыскать в Кашмире, Персии и Пенджабе. Богато одетые, вооруженные луками и стрелами они ездили на молочно-белых конях. Представляя собой чисто парадное подразделение, они символизировали царскую стражу прошлых времен. Во дворце Лакнау находилась сильная стража из сипаев женского пола. Тот же самый обычай преобладал в Хайдарабаде, как мы уже говорили, до середины девятнадцатого столетия.

Путешественники оставили нам живые описания женских войск, нарядных в своих алых туниках, зеленых штанах и красных матерчатых шапочках, обшитых золотыми кружевами и украшенных зелеными плюмажами. Они были вооружены мушкетами и холодным оружием и подобно прочим войскам участвовали в парадах, под командованием мужчин. Нам не однажды приходится слышать об их пылком участии в дворцовых интригах и династических переворотах. Царицы-матери приводили к власти реакционные партии при помощи женщин-солдат. Случайные посетители дворца нередко ошибочно принимали мелких и изящных хайдарабадских девиц в их боевом одеянии за обыкновенных сипаев мужского пола, поскольку те старались держаться как мужчины. Вне сомнения эти вооруженные женщины занимались охраной гарема. Однако источник возникновения их отрядов находится в настолько далеком прошлом, что в данной связи уместно будет напомнить: раджа в прежние времена считался священным правителем и полубогом. Так Рамаяна, похоже, записанная в пятом веке до Рождества Христова, но созданная существенно раньше, описывает приключения Рамачандры — воплощения бога Вишну, сына Дашаратхи, Царя Айодхьи. Он являлся потомком бога солнца, внука Творца Брахмы. А предком Пандавов, героев более Известной Махабхараты, являлся Чандра, считавшийся богом луны в Северной Индий. Особенно интересно отметить, что, хотя мы уже познакомились с повестью о колонии амазонок на Цейлоне, наиболее раннее и определенное упоминание подобного явления появляется в Махабхарате. Подобно более старшей Рамаяне, эта эпическая поэма первоначально представляла собой собрание религиозных и династических преданий, в соответствии с вычислениями Монстюарта Элфинстона относящееся самое позднее к 1500 году до н. э. и повествующее о великих деяниях рода Бхараты, правителей арийского народа. Впоследствии, однако, брахманы превратили великую поэму в одну из священных книг, излагающих религиозное и нравственное учение, хотя в объемистом тексте до сих пор сохраняются описания древних ведийских и доведийских обрядов. Повествование начинается в городе Гастинапуре, расположенном на северо-восток от современного Дели в верхнем течении Ганга. В основном оно посвящено деяниям лишившихся своего царства Пандавов — законных владык, изгнанных собственным дядей благодаря интригам тетки. Возможно, основным из героев является младший среди Пандавов, Ар-джуна, особенно интересующий нас потому, что в Махаб-харате приводится описание организованной им ашвамедхи или жертвоприношения коня. Мы воспользуемся анализом, проделанным Тэлбойсом Уиллером, поскольку он наилучшим образом соответствует поставленной нами цели. Некогда ашвамедха представляла собой религиозный обряд и вызов имперского масштаба. Над старательно отобранным раджой конем проделывались сложные религиозные обряды, текст вызова гравировался на прикрепленной ко лбу животного металлической пластине. В течение целых двенадцати месяцев коню дозволялось скитаться где угодно, а раджа со свитой следовал за ним. Если животное переходило на территорию соседнего государства, правившему там радже предоставлялся выбор: или захватить коня, поставить его в собственную конюшню и защитить силой оружия, или же, поймав его, вернуть кочующему вслед радже со всей подобающей покорностью, что означало признание вассальной зависимости. В том случае, если конь не стеснял себя в перемещениях и все складывалось удачно для выпустившего его раджи, в конце года животное с триумфом возвращали в столицу, где приносили в жертву богам — в присутствии покорившихся или побежденных раджей, вознося похвалы и воспевая хвалебные песни.