Чтение онлайн

Ан схватился за меч обеими руками — прямо за лезвие — и сдавил. Раздался хруст. Я испугался, что он сейчас отрежет себе пальцы, но нет. На землю посыпались лишь прорубленные кольца кольчуги, звеня, как монеты. Сам Ан отделался глубокими порезами. Его кровь потекла по бронзе, и от клинка начало исходить ровное, мощное сияние — словно световая сабля из «Звёздных войн», воплощённая в форме древнего меча. Магия проникала в Ана — я видел, как засветились вены на его шее, а затем глаза, вспыхнувшие янтарным огнём. Это тоже никто видеть не мог. Однако, долгобороды явно что-то почувствовали. Хирд замер, а затем из рядов донёсся изумлённый ропот, переходящий в низкий гул. Кто-то выкрикнул что-то на подгорном, и несколько щитов дрогнули, будто бойцы невольно отступили на шаг.

Наши с Аном взгляды встретились на одно мгновение. Потом он отвернулся, перехватил древний меч за рукоять, поднял над головой и крикнул страшным, гулким голосом, от которого задрожала земля под ногами:

— Карг дар град Харгримр!

«Кровь пробуждает Харгримра» — так бы это звучало на человеческом. Наверное. Я не силен в подгорном. Не понимаю и половины слов, и совсем не знаю жестов. Но эту фразу я откуда-то знал. Зато я не знал, кто или что такое Харгримр — бог, предок или древний дух клана Инсубров, — но в этом крике было что-то первобытное, как зов гор, проснувшихся после веков сна.

Я стоял, не в силах отвести взгляд. Этот меч… Я не вырвал его из когтей твари в Таэне, как соврал Ану. Я нашел его среди отложений трупов. Достал из глубин, где магия смерти сочилась из стен, как яд. Тогда он был просто оружием — острым, прочным, но мёртвым. А теперь? Что-то в нём ожило. Может, кровь Ана — ключ? Или это эхо тех клятв, что Инсубры дали моим предкам, о которых я даже не знаю? Что это за меч на самом деле? И что я разбудил, отдав его Ану?

Хирд затих. Гул и ропот смолкли, будто кто-то перекрыл пылающий горн. Ан медленно опустил меч, всё ещё держа его за рукоять. Сияние не угасало — оно пульсировало, как сердце, отражаясь в его глазах, теперь похожих на раскалённые угли. Он сделал шаг к своим, и ряды долгобородов расступились — не резко, а плавно, словно вода перед камнем.

Я смотрел, как он идёт вдоль строя. Щиты опускались, алебарды клонились к земле. Лица под шлемами, обычно каменные и суровые, дрогнули — брови поднимались, губы сжимались, глаза расширялись. Они не говорили ни слова, но я читал их позы: спины, привыкшие к тяжести доспехов, чуть сгибались, будто перед чем-то большим, чем они сами. Руки, сжимавшие оружие, расслаблялись, пальцы дрожали.

Ан протянул меч вперёд, держа его горизонтально. Ближайший долгобород — седой ветеран с лицом, изрезанным шрамами, — медленно поднял руку. Его пальцы коснулись клинка, но тут же отдёрнулись, как от огня. За ним другой — молодой, с недлинной бородой, — повторил то же, и его ладонь задрожала, едва коснувшись бронзы. Они окружали Ана, смыкаясь вокруг него, как листья вокруг водоворота. Один за другим долгобороды тянулись к реликвии, осторожно, почти благоговейно, но каждый в последний момент отводил руку, будто меч обжигал его.

Ан не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к мечу, к крови, что всё ещё стекала по лезвию. Хирд молчал — ни криков, ни песен, только тяжёлое дыхание и тихий звон доспехов. Они что-то поняли. Я угадал. Для них это не просто оружие. Это их прошлое, вырванное из легенд, ожившее в руках их вождя. Но я, похоже, не понимал насколько это для них важно.

Я развернулся к Коровке, чувствуя, как холод пробирает спину. Что бы ни пробудилось в этом клинке, оно больше не моё. Да никогда и не было. И все, чему меня научила жизнь, подсказывало — переговоры окончены. И сейчас лучше оказаться на коне.

Хирд долгобородов замер, окружив Ана. Они перестали петь. Даже закованные в кольчуги седобородые ветераны отвернулись от нас, словно забыв про мой конный отряд в опасной близости. Ана подняли на щите, чтобы всем было его видно. Его окровавленные руки сжимали сияющий меч, и в этой тишине, нарушаемой лишь звоном кольчуг, я впервые увидел у долгобородов такое странное выражение лица. Обычно хмурые, злобные или подозрительные бородатые рожи сейчас… стали почти человеческими. Глаза в прорезях нашлемных полумасок широко раскрыты. Удивление? Нет, они не просто стояли, разинув рты. Почти все улыбались. Это было похоже на…

— Первый раз вижу столько бородачей, которые счастливы. Даже пиво бы их так не обрадовало, — пробасил Сперат.

— Это не радость, — возразил я. — Это надежда.

Долгобороды молчали, не отрывая взгляда от меча в руках Ана. Щиты опускались, спины выпрямлялись — не в боевой готовности, а в благоговении. Они не говорили, но их молчание кричало громче любой песни.

Ан покачнулся, потеряв равновесие, все так же держа клинок перед собой. Его подперли тупыми концами алебард. Руки он так и не отнял от меча, сжимая его, словно тот был из хрупкого стекла. Я заметил, как Хогспор — в нелепом караэнском шлеме с широкими полями и латной кирасе с вмятинами на груди — выступил из рядов рядом с седобородыми ветеранами, державшими щит с Аном на плечах. Он забрался на что-то, высунувшись над хирдом по пояс, и шлёпнул плашмя клинком своей «лопаты» по плоскому верху шлема одного из ветеранов. Звон заставил долгобородов обратить на него внимание. Хогспор был так же растрёпан чувствами, как остальные, но взгляд его казался осмысленным. Его борода, рыжая с сединой, топорщилась, а голос, хоть и спокойный, дрожал от сдерживаемых эмоций:

— Это меч Харгримра, Стража Гор. Нет ничего важнее, чем вернуть его под родные своды. Гневный Щит вернулся к нам! К нам, Инсубрам!

Он не смотрел на меня, но слова его обдали душу холодом, как ветер с горных пиков. Харгримр — имя, что я слышал лишь в обрывках легенд….Скорее басенок про долгобородов. Оно лишь мелькнуло в памяти Магна. Бог ярости и защиты? Я не знал его эпитетов, не знал, что меч и щит — его атрибуты. А вот Хогспор, хитрый ублюдок, явно тут командовал — я так и подозревал.

И вдруг хирд дрогнул. Ан поднял меч выше, и без единого слова долгобороды развернулись — не хаотично, а сохраняя строй, насколько это возможно. Споро перестроившись, они… двинулись прочь от меня. Всё заняло меньше минуты. Моим чушпанам есть чему поучиться. Вот передо мной стоит хирд, и вот он шагает прочь, а я вижу лишь чёрно-зелёные плащи с вышитыми рунами и стальные шлемы с серебряными узорами. Да ещё острия алебард поблёскивали на солнце. Долгобороды уходили к Караэну и горным долинам за ним, где прятались их подземные залы.

Шаг их был тяжёл и быстр — земля гудела под толстыми подошвами. Я смотрел, как телеги обоза — грубые, из тёмного дуба, с бочками пива, обитыми медью, — остались позади. Даже пиво, священное для долгобородов, они бросили. Возницы-люди в серой шерстяной одежде простолюдинов и кожаных шапках, изображавших шлемы, замерли в шоке. Их лица побелели, рты раскрылись. Один, с редкими усиками, уронил кнут и попятился, другой вцепился в поводья, будто боясь, что кони потащат его за хирдом. Пара телег с едой оказались прямо на пути хирда, но Долгобороды не расступились — щиты врезались в телеги, расталкивая их с пути, как бурный поток сметает мешки с песком.

— Карг Харгримр! — вырвался первый крик из рядов. Затем другой, третий. Скандирование на подгорном загремело, как лавина: — Карг Харгримр! Карг Харгримр!

Дальше на пути хирда стоял случайный отряд ополчения Караэна — человек сорок, судя по всему, подмастерья. В потрёпанных коричневых куртках, у нескольких — ржавые шлемы, — сбился в подобие строя на дороге. В руках у них были дешевые щиты, сбитые из толстых досок, тяжёлые и неуклюжие, похожие на калитки. Скорее всего, ополчение зависимого от гильдейцев городка из контадо. В военных играх под стенами они не участвовали — это я определил по одному только внешнему виду. И командира толкового не было. Их копья дрожали, лица, покрытые дорожной пылью и потом, вытянулись от ужаса. Хирд долгобородов пёр прямо на них, не сворачивая — упрямство, или, может, что-то похуже, вроде расстройств аутического спектра, гнало их вперёд. Ополченцы проявили людскую смекалку: побросали щиты и рванули в стороны, вопя и спотыкаясь о собственные копья.