Чтение онлайн

– Как звать тебя? – протянул я ему.

– Серёга, – ответил он и отмахнулся: – Не куру, откурил я своё.

– Бросил что ли?

– Что-то вроде этого, – кивнул он, после чего поднялся и направился в лес. – Поосторожней будь, – попросил он напоследок, удаляясь.

– Серега! – окликнул я его.

– Ну? – задержался он.

– Спасибо тебе! Даст Бог, свидимся ещё.

– Когда-нибудь и свидимся! – махнул он рукой даже не повернувшись, и скрылся из виду, как словно и не было вовсе, как словно растворился он в темноте.

К утру я был в расположении своей части. После официального доклада комбат задержал меня ещё на секунду, подошёл и, крепко сжав мою руку, произнес:

– Тот, первый, не вернулся.

Несколькими днями позднее это гнёздышко скопления гитлеровцев разбомбила наша авиация. А ещё позднее за своё ползанье по болоту я получил орден.

На этом, наверное, можно было бы и закончить свой рассказ и поставить под ним жирную точку. Геройство моё рассказано. Вот, только один эпизод того времени не даёт мне сделать это именно сейчас. На язык просится ещё некоторое количество слов.

Нашим сокрушительным ударом немец был отброшен далеко назад, а мы преследовали, наступая ему на пятки. Как псина подзаборная бежал он, поджав хвост, и бросал испуганные оглядки взад: как бы наша оглобля не пришибла его ещё раз по хребту. В преследовании путь наш пролегал через ту же деревеньку, на окраине которой вашему покорному слуге в уже известных событиях пришлось просидеть целый день на дереве. Колонна проходила скорым маршем, но в одном месте шаг неожиданно замедлился, и на какое-то время наступило затишье. Бойцы почтенно обнажили головы и молча шли, обратив взгляды на небольшой, наспех сооруженный памятник. Они отдавали эту последнюю дань солдату, нашедшему здесь своё последнее пристанище. Это ему мы были обязаны вот этим своим наступлением. Это он задержал вражеский удар, к которому мы были так не готовы, оставив танки противника без бензина. Бойцы отдавали ему скорую молчаливую дань. Как же, ведь живут они и идут сейчас мимо него для того, чтобы дальше гнать фрица обратно в его волчье логово, стереть его совершенно с земли русской. Все это – только потому, что у него хватило духа умереть ради них. Какое-то непонятное чувство оттолкнуло меня от колонны, и я подошел к могиле. С прикрепленной к памятнику фотографии в рамочке, из-под стекла, на меня смотрела «ошибка природы»: то же острое лицо, те же оттопыренные уши, та же самая улыбка… мне она была понятней, чем другим – «Живи, братуха!». А в ушах стоял шёпот: «Жив, чертяга?». Это был он, Серега, мой ночной спаситель. Два раза так ошибиться не может даже природа.

– Он шёл на сутки раньше тебя, – за спиной стоял комбат, – подошёл слишком близко, пробрался прямо к топливному складу. А вот обратно выйти не смог… – горечь мешала ему говорить, – вместе с собой и взорвал.

Если сказать, что в этот момент на моей голове зашевелились волосы, то, пожалуй, может сложиться впечатление, что я порядком преувеличиваю. И в то же время даже это высказывание не дает полного представления о моем тогдашнем состоянии, хотя, впрочем, было оно очень даже недалеким от истины. Нет, это был не испуг и даже не удивление. До меня дошло осознание духа русского…? Ведь невозможно! С топором да на танки?!! И победили! Только дух, нечеловеческий или, может, наоборот – именно человеческий… Где уж нам тут разобраться. Как же после этого не верить в победу, если у простого солдата не только хватило духу умереть, но и подняться из могилы призраком, чтобы доделать то, зачем шёл, чтобы мы смогли вот так, как псину поганую, гнать фашиста с земли нашей. Я стал перед могилой, и он улыбался мне загадочно. Это наступление, и то, как оно оказалось возможным – наша с ним тайна… И орден на моей груди – тому подтверждение. Только один я знаю: на двоих он нам дан.

Солнце уже касалось верхушек деревьев, когда Виталий шёл домой после утренней смены. Горизонт к погоде полыхал алым знаменем. «Лето удалось нынче, – думалось ему. – И сено есть, и картошка, ягоды в лесу, грибы вон пошли…» Давно такого лета не бывало. Два часа назад клеть подняла его из забоя наверх, посидел при душевой в парной, как следует отпарил тело от подземелья и, истомлённый, теперь по пути домой наблюдал природу. Сызмальства, он вокруг неё. Город – что? Коробки, коробки, коробки… Цветы на балконе – и те слоем пыли за день покрываются. Тут – нет, вон какие пестики-тычинки! Дождями с росой моются. Каждый своим раскрасом завлекает, заговорить пытаются, да рта не имеют. Молча просят, качаются, кокетничают – порадуйся, мол, за нас. Не хочешь, а заговоришь с ними. Обязательно при хорошем настроении поговоришь про себя… Они понимают… В ответ ноздри на радостях до чиха ароматами защекочут.

Жёлтыми пальцами достал он из пачки сигарету. Размял, прикурил и пустил за собой облако сизого дыма. Виталий на шахте числился старшим взрывником. Потому и работу свою знал до самых малых мелочей, как оно и полагается старшему. По необходимости мог подменить заболевшего, или в отгул кто отпроситься, а то и загуляет кто. Тоже не редкое занятие в шахтёрском деле… Сам иногда этим делом грешит. Все люди. Ещё Демидову в укор ставили, что трезвости учил. «Отсутствие кабаков – казне убыток», – говорили министры, царю докладывали. Потом не раз с этим боролись, да куда там! Труднолечимая то болезнь. Из века в век шлейфом тянется за рабочим людом. Работка не из лёгких. Душа отдушину просит. Посиди в сотнях метров под землёй, подыши-ка сыростью да селитрой. Пальцы вон, и не отмываются от неё вовсе. Сегодня много её по своим рукам пропустил. Массовый взрыв на завтра в графике, а помощник где-то не вышел. Вот и подменил. Ярко жёлтые. Три не три – въелась.

К дому аккурат вокруг отвала идти. Большой отвал. Он давно сделался. Когда всей страной социализм ещё строили. За шахтой карьер есть. Пока там до руды дорылись, он и получился. Пустую породу свозили. Теперь он растительностью обрастает. Летом это – самое грибное место. Волнушки… их никто и не берёт уж. Так только, для разнообразия – баночку-другую на зиму засолить. Их там видимо не видимо – усыпано. Больше за маслятами, красноголовиками да подберёзовиками тихие охотники охотятся. Ещё там разные предприимчивые жители то провод откопают, оставленный расточительными временами социалистического строительства, бюджет семейный поправят, в скупку барыге снесут, а то и рельсы отслужившие поснимают на перекрытия. Всё в доме в строительстве сгодится. Отсыпь отвала как раз перед его домом прекратили. Домик ему этот от работы выделили. Маленький такой, всего пять на пять в длину брус по бокам. Кто-то умер, площадь освободилась, его и осчастливили. С жильём всегда при социализме проблемно было. Временно дали, пока очередь на квартиру не подойдёт. И, как говориться: ничего нет более постоянного, чем временное. Виталий всё ещё первый в очереди на жильё числится. Как социализм распался, так уже лет пятнадцать, как первый. Ютится на двадцати метрах. Три девки на плечах поднял, легкостью жизнь не баловала. Не жалуется. Работа есть, огород – всё своё. Крыша не течёт. С детства не барствовал, богато не жил. Привычно. Для души – лес рядом, река под боком. Есть чем удовлетвориться. Нет никакого стремления к городской жизни. Диван да телевизор – вот и все развлечения городские. С годами совсем в многоэтажных клетушках от безделья скуксишься. Здесь душе раздолье, вздохнёшь, грудь распирает. Тут только новости по ящику иногда и глянешь, чтоб совсем от жизни не отстать. К вечеру ног под собой не чуешь, валишься. Здоровьем он тоже вроде не жаловался… А что жаловаться?! «Язва – так в мои годы пора бы и сломаться уже чему-то, не железный», – говорил он. Варикоз вот, зараза, этот пристал, спасу нет от него… ни на минуту не отпускает! Полежать просится, ноги поднять и отток венам дать, узлами выпер, шельма. Туберкулёз… так то – шахта. Кому она когда на пользу была. Кто не болеет? Согласился он со своими недугами, дал прописку им в себе и живёт так, как оно, вроде, так и должно быть.

Дома он скинул ботинки, лёг на диван, закинул ноги на подлокотник, начался отток в венах.

В сенях загремели вёдра, скрипнула несмазанная дверь, и в дом кто-то вошёл.

– Когда ты успел?

Услышал он за головой.

– Вот, вроде, только-то баранов поить и ушла.

Его ни в коей мере не удивляло её присутствие. Ключ всегда под дощечкой. В его дом при желании можно попасть кому угодно и без ключей. Замок так, для виду. Зайди в калитку и обойди дом – со двора всегда открыто. Красть у него – многим не разживёшься.

– Комбикорм насыпала? – спрашивал он дочь.

– Дала, – отвечала она.

Боль в ногах потихоньку утихала.

– Ещё немного полежу и за водой пойду, – говорил он.

– Лежи, я уже принесла.

– Челентано пьёт?

Сожитель у неё весь какой-то как на шарнирах ходил – на Челентано похож. Дочь среди недели приезжала только когда он напьётся.

– Да ну его! – махнула она.

– Бил?

– Кидался.

– Скоро здесь появится, жди.

– Навряд ли, последний автобус уже был.

– Ха! – воскликнул Виталий. – Бешеной собаке семь вёрст не крюк. Об заклад бьюсь: до темноты появится, извиняться примчится.

– Не прощу! – категорично мотала она головой. – Надоел хуже пареной репы.

– Чья бы корова мычала, – тяжело поднимался он с дивана, – не мели зря.

– На этот раз – всё! – категорично заявляла дочь.

– Ну-ну… – кряхтел он, распрямляя спину.

– Лежи, – пыталась остановить дочь.

– Дрова ты будешь колоть? Больно-то не разбежитесь. Челентано твой только стакан держать умеет, да на шее на твой сидеть. Картошку сумками таскаете. Жука собрать – нет, не дождёшься вас, всю картошку вон поел… Вам хоть бы хны!

– Чё он у меня на шее-то сидит, ничё не сидит! – возмутилась дочь.

– Уработался, глядите-ка! Сколь уже не работает? Три, четыре месяца? Что-то не сильно исхудал! На нём пахать можно.

– Он подрабатывает, – неуверенно защищала она его.

– Грузчиком! – восторгался Виталий. – Достойная профессия, ничего не скажешь! – Сказки тебе рассказывать его профессия. Уши развесила и слушаешь. Уж не маленькая, а всё в них веришь.

– Где мужики то? – обиделась она.

– А ты пооглядывайся, мужик хороший, что гриб – поиска просит. Белый гриб вон, поди-ка не на каждом шагу. А и грибница из него знатная, жарёха – не наешься, и маринованный, и сушёный, и вареный и пареный – король гриб! Найти его – походить и понагибаться нужно. По трудам и награда. Тебе всё синявки почему-то в корзинку лезут… синявки, да бычки. Никто не берёт, Ксюха подберёт.