Золотые ласточки Картье
Шрифт:
– Знал.
– Вот! И все-то ей должны были… Это из-за ласточки, понимаешь? Ты ласточку забрал, и все закончилось… я увидел, какая она на самом деле.
– И захотел убить.
– Наказать. Я сказал, что у Никуши затевается встреча… междусобойчик… и Стас там будет… и если Аньке так уж охота, то могу взять ее с собой. И что есть кое-какое средство… Стасик выпьет, у него крышу и сорвет… переспит, а дальше уж…
– Поверила.
– Поверила и согласилась. А на хате пусто… если бы кто-то был, я бы не стал… А может, она мне чего плеснула? Начала твердить, что я не так все понял, что я лишь друг… а у меня крышу сорвало. Со всеми трахаться готова, а со мной, значит, только дружить…
– Убил.
– Убил, – согласился Артем, чувствуя, как отпускает. – Она же потаскуха, грешница. Таких раньше камнями забивали… и правильно делали… за грехи свои человек должен отвечать! Нести покаяние!
Наденька пила чай с малиновым вареньем.
Яшка сидел. Смотрел, подперев щеку горстью. Улыбался.
Постарел… В черных волосах седина серебрится, морщины смуглую кожу прорезали. А улыбка прежняя, белоснежная, счастливая…
– Какая же ты красивая, Надюха…
– Я?
Это не ложь, но… или почти ложь. В любом случае ей хочется верить. И в его глазах она и вправду становится моложе.
– Ты…
Смех его тихий. И руки горячие, которые сжимают Наденькины озябшие пальцы, прижимают к щекам шершавым.
– Если бы ты знала…
– Знала что?
– Как я тебя люблю…
Знает. Наверное. А если не знает, то догадывается, и все равно готова слушать его. Краснеть, бледнеть, дрожать и не думать, что она, Наденька, постарела, подурнела и вовсе-то никогда хороша не была.
– Я боялась, что ты… что с тобой…
Черная кожанка пахнет дымом и табаком. И Наденька, уткнувшись носом в нее, рассказывает обо всем. О возвращении, о жизни своей, о дочери, которая тут же, но держится в стороне, дичится пока чужака. Наденька говорит о сестрице и отце, революции, Петюне, Катерине, которая обманула…
– Не переживай, – Яшка целует ее в лоб, и губы его холодны. – Все наладится. Вот увидишь… все обязательно будет хорошо…
Петюню увели. Наденька не спрашивала, что с ним станет, потому как не хотела знать. Ей не верилось, что Петюня собирался убить ее. И Оленьку. И девочек, наверное, тоже. Хотя… чем ему могли помешать девочки? Но убил бы.
– Теперь я с тобой…
– Как ты?
– Обыкновенно. Вовремя выбрал нужную сторону… повоевать пришлось, конечно, но ничего, зато я теперь не просто так, а герой… и при чинах… чины-то пустое… главное, что ты… ох, Надюшка, как я за тебя волновался… все боялся опоздать… И почти опоздал.
– Успел.
– Успел, – он коснулся сухими губами виска. – Успел, видит Бог… успел…
Почти успел. Оленька прикрыла дверь, не способная видеть сестру такой… счастливой? И красивой. Иной.
Она прошлась по комнате, присела за стол, который так и остался, как осталось красное вино в бокале, шоколад и сыр. Шоколад был безвкусен, но Оленька этому не удивилась.
Петюня умрет. Так сказала некрасивая чернявая девка со смутно знакомым лицом. Где-то ее Оленька видела. Где? Не важно, главное, Петюня ее узнал и испугался. А она осклабилась гнилыми зубами, бросила:
– Что, не чаял свидеться, паскуда?
И увела. Навсегда.
Любила ли его Оленька? Казалось, да, но почему тогда мысль о его смерти не вызывает в ее душе ничего? Или просто души этой не стало.
Оленька подняла стакан и понюхала вино. Пахнет обыкновенно. И глупость неимоверная – травиться. Папенька бы не одобрил. Папеньке хорошо, он умер, а Оленьке жить придется. В этакой вот комнатушке, среди людей, которые вызывают у нее лишь глухое отвращение.
И не жить – выживать. Кем? Купеческой дочерью, которая ни в чем отказа не знала? Нет… приживалкой при сестрице, при любовнике ее. В прежние-то времена Оленька еще бы посмотрела, с кем бы этот любовник остался, а теперь… И взглядом-то не удостоил.
Наденька… Надюша… все ей… всегда ей…
Оленька всхлипнула и пригубила вино. Сладкое какое…
– Мама, что ты делаешь? – Дочь позволила себя обнять, но отстранилась, когда Оленька попыталась расцеловать ее.
– Ничего, дорогая…
Яд, каким бы ни был, – Оленька надеялась, что смерть ее будет безболезненной и быстрой, – не спешил действовать. Негнущимися пальцами она расстегнула цепочку.
– Вот, солнышко, возьми… это ласточка… видишь? Это волшебная ласточка… береги ее… Она сбережет тебя…
– А ты?
– А я уйду, – Оленька смахнула слезы.
– И меня оставишь?
– С тетей Надей… она о тебе позаботится… А ласточку ты береги, хорошо?
Хоронили Оленьку на старом кладбище, и Надежда, держа за руки девочек, смотрела на черный зев могилы. Смотрела и пыталась сказать себе, что эта потеря – последняя в ее жизни, в той, старой, от которой у нее осталось драповое пальто, Яшка и две дочери.
– Вы сестры, – сказала она, обнимая девочек. – Вы должны любить друг друга… беречь…
Девочки обменялись мрачными взглядами.
Любви в них не было.
Эпилог
Из окна видна стоянка, по обеденному времени пустая почти. Пара машин, лавка за ними, девчонка с собакой. Собака большая, а хозяйка, напротив, маленькая. И Софья, глядя на них издали, думает, что девчонке с собакой, наверное, нелегко.
– Опять тоскуешь? – Лялька вошла без приглашения.
И не разулась.
– Нет, – сказала Софья, от окна отворачиваясь. – Просто… осень…