Чтение онлайн

The Cup dipped into the sun. It scooped up a bit of the flesh of God, the blood of the universe, the blazing thought, the blinding philosophy that set out and mothered a galaxy, that idled and swept planets in their fields and summoned or laid to rest lives and livelihoods.

"No, slow," whispered the captain. "What'll happen when we pull it inside? That extra heat now, at this time, Captain?"

"God knows." "Auxiliary pump all repaired, sir."

"Start it!"

The pump leaped on.

"Close the lid of the Cup and inside now, slow, slow."

The beautiful hand outside the ship trembled, a tremendous image of his own gesture, sank with oiled silence into the ship body. The Cup, lid shut, dripped yellow flowers and white stars, slid deep. The audiothermometer screamed. The refrigerator system kicked; ammoniated fluids banged the walls like blood in the head of a shrieking idiot.

He shut the outer air-lock door.

"Now."

They waited. The ship's pulse ran. The heart of the ship rushed, beat, rushed, the Cup of gold in it. The cold blood raced around about down through, around about down through.

The captain exhaled slowly.

The ice stopped dripping from the ceiling. It froze again.

"Let's get out of here."

The ship turned and ran.

"Listen!"

The heart of the ship was slowing, slowing. The dials spun on down through the thousands; the needles whirred, invisible. The thermometer voice chanted the change of seasons. They were all thinking now, together: Pull away and away from the fire and the flame, the heat and the melting, the yellow and the white. Go on out now to cool and dark. In twenty hours perhaps they might even dismantle some refrigerators, let winter die. Soon they would move in night so cold it might be necessary to use the ship's new furnace, draw heat from the shielded fire they carried now like an unborn child. They were going home. They were going home and there was some little time, even as he tended to the body of Bretton lying in a bank of white winter snow, for the captain to remember a poem he had written many years before:

Sometimes I see the sun a burning Tree, Its golden fruit swung bright in airless air, Its apples wormed with man and gravity, Their worship breathing from them everywhere, As man sees Sun as burning Tree…

The captain sat for a long while by the body, feeling many separate things. I feel sad, he thought, and I feel good, and I feel like a boy coming home from school with a handful of dandelions.

"Well," said the captain, sitting, eyes shut, sighing. "Well, where do we go now, eh, where are we going?" He felt his men sitting or standing all about him, the terror dead in them, their breathing quiet. "When you've gone a long, long way down to the sun and touched it and lingered and jumped around and streaked away from it, where are you going then? When you go away from the heat and the noonday light and the laziness, where do you go?"

His men waited for him to say it out. They waited for him to gather all of the coolness and the whiteness and the welcome and refreshing climate of the word in his mind, and they saw him settle the word, like a bit of ice cream, in his mouth, rolling it gently.

"There's only one direction in space from here on out," he said at last.

They waited. They waited as the ship moved swiftly into cold darkness away from the light.

"North," murmured the captain. "North." And they all smiled, as if a wind had come up suddenly in the middle of a hot afternoon.

– Юг, – сказал командир корабля.

– Но, – возразила команда, – здесь, в космосе, нет никаких стран света!

– Когда летишь навстречу солнцу, – ответил командир, – и все становится жарким, желтым, полным истомы, есть только один курс. – Он закрыл глаза, представляя себе далекий пылающий остров в космосе, и мягко выдохнул. – Юг.

Медленно кивнул и повторил:

– Юг.

Ракета называлась "Копа де Оро", но у нее было еще два имени: "Прометей" и "Икар". Она в самом деле летела к ослепительному полуденному солнцу. С каким воодушевлением грузили они в отсеки две тысячи бутылок кисловатого лимонада и тысячу бутылок пива с блестящими пробками, собираясь в путь туда, где ожидала эта исполинская Сахара!

Сейчас, летя навстречу кипящему шару, они вспоминали стихи и цитаты.

– "Золотые яблоки Солнца"?

– Йетс!

– "Не бойся солнечного жара"?

– Шекспир, конечно!

– "Чаша золота"? Стейнбек. "Кувшин золота"? Стефенс. А помните – горшок золота у подножья радуги?! Черт возьми, вот название для нашей орбиты:

"Радуга"!

– Температура?..

– Четыреста градусов Цельсия!

Командир смотрел в черный провал большого круглого окна. Вот оно. Солнце! Одна сокровенная мысль всецело владела умом командира: долететь, коснуться Солнца и навсегда унести частицу его тела.

Космический корабль воплощал строгую изысканность и хладный, скупой расчет. В переходах, покрытых льдом и молочно – белым инеем, царил аммиачный мороз, бушевали снежные вихри. Малейшая искра из могучего очага, пылающего в космосе, малейшее дыхание огня, способное просочиться сквозь жесткий корпус, встретили бы концентрированную зиму, точно здесь притаились все самые лютые февральские морозы.

В арктической тишине прозвучал голос аудиотермометра:

– Температура восемьсот градусов!

"Падаем, – подумал командир, – падаем, подобно снежинке, в жаркое лоно июня, знойного июля, В душное пекло августа…"

– Тысяча двести градусов Цельсия.

Под снегом стонали моторы: охлаждающие жидкости со скоростью пятнадцать тысяч километров в час струились по белым змеям трубопроводов.

– Тысяча шестьсот градусов Цельсия. Полдень. Лето. Июль.

– Две тысячи градусов!

И вот командир корабля спокойно (за этим спокойствием – миллионы километров пути) сказал долгожданное:

– Сейчас коснемся Солнца.

Глаза членов команды сверкнули, как расплавленное золото.

– Две тысячи восемьсот градусов!

Странно, что неживой металлический голос механического термометра может звучать так взволнованно!

– Который час? – спросил кто – то, и все невольно улыбнулись.

Ибо здесь существовало лишь Солнце и еще раз Солнце.

Солнце было горизонтом и всеми странами света. Оно сжигало минуты и секунды, песочные часы и будильники; в нем сгорало время и вечность. Оно жгло веки и клеточную влагу в темном мире за веками, сетчатку и мозг; оно выжигало сон и сладостные воспоминания о сне и прохладных сумерках.

– Смотрите!

– Командир!

Бреттон, первый штурман, рухнул на ледяной пол. Защитный костюм свистел в поврежденном месте; белым цветком расцвело облачко замерзшего пара – тепло человека, его кислород, его жизнь.

– Живей!

Пластмассовое окошко в шлеме Бреттона уже затянулось изнутри бельмом хрупких молочных кристаллов. Товарищи нагнулись над телом.

– Брак в скафандре, командир. Он мертв.

– Замерз.

Они перевели взгляд на термометр, который показывал течение зимы в заснеженных отсеках. Четыреста градусов ниже нуля. Командир смотрел на замороженную статую; по ней стремительно разбегались искрящиеся кристаллики льда. "Какая злая ирония судьбы, – думал он, – человек спасается от огня и гибнет от мороза…"