Золотых ступенек ряд
Шрифт:
Невольно вспоминается здесь сон Николеньки Болконского после того, как Пьер рассказал в его присутствии о делах в Петербурге. Этот сон, завершающий сюжетное развитие всего романа и в какой-то мере пророческий, не мог ещё дать воображению Николеньки ничего хоть сколько-нибудь определенного… Он увидел себя и Пьера в касках – «таких, которые были нарисованы в издании Плутарха». Не зная ещё, что это будет, он хотел бы, чтобы с ним было то, «что было с людьми Плутарха», и он сделает то же, что они, и «сделает ещё лучше». Плутарх здесь не случаен. Толстой любил его, и, что было для него тогда важным, Плутарх был одной из немногих книг, включённых Руссо в круг чтения Эмиля.
Не меньшее значение для Толстого имела ночная прогулка с детьми по зимнему лесу [7] , когда «конца не было этому белому, в котором только мы одни хрустели по снегу», и возникли из глубины души ребят вопросы самые сокровенные и для учителя.
Настойчиво спрашивая, зачем рисование, зачем пение, зачем растёт и цветёт липа, Федька, по существу, задавал самый главный вопрос: зачем искусство? Объяснения Сёмки, видевшего во всём в первую очередь пользу, не могли удовлетворить Федьку, и учитель, и они поняли друг друга, они поняли, что «не всё есть польза, а есть красота» и что искусство есть красота.
7
Об этом эпизоде см.: Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии. 1855–1869. М., 1957. С. 517.
Именно этот разговор и вся открытая искусству, художественно одарённая натура Федьки становится для Толстого самым главным аргументом в его споре с противниками народного образования.
В ряду детских героев Толстого и Федька, и Сёмка должны занять своё место как два замечательных художественных типа, выражающих два разных подхода к жизни и поэзии.
И, наконец, самое яркое впечатление – совместное сочинение с учениками двух рассказов – «Ложкой кормит, стеблем глаз колет» и «Солдаткино житьё» [8] – вызвало к жизни статью «Кому у кого учиться писать: крестьянским детям у нас или нам у крестьянских ребят?» Собственно, это и не статья, а необыкновенный по силе рассказ о том, как под влиянием великого художника происходит процесс «заражения» его учеников искусством. Но ещё полнее воспроизвел Толстой здесь самого себя, с возбуждением, доходящим до той степени, что он кажется заболевшим.
8
Рассказ «Ложкой кормит…» помещён в «Книжке Ясной Поляны», 1962, № 4; «Солдаткино житье» – № 9.
В этом необыкновенном, исполненном высшей художественности пересказе, что и как Толстой увидел за строчками сочинений ребят, он изобразил себя в общей с детьми «заражённости» одними и теми же чувствами и убеждениями, испытанные им чувства – из тех, что «заставляют отрешаться от старого и вполне предаваться новому». Он был полон ошеломившим его радостным ощущением, что он открыл тот «философский камень, который тщетно искал два года, – искусству учить выражению мыслей» [9] .
9
Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 306.
С конца 60-х годов Толстой задумывал и осуществлял новую огромную работу – «Азбуку», которая служила бы материалом чтения и образования для тысяч детей. Записные книжки и письма 1871–1872 годов передают предельную увлечённость Толстого новым трудом. «Что из этого выйдет, не знаю, а положил я в него всю душу»; «Всё время и силы мои заняты „Азбукой”»; «Эта “Азбука” одна может дать работы на 100 лет».
Ради чего хотел учить он крестьянских детей? Он писал:
«Как только дело касается живой души человеческой и можно полюбить тех, для кого трудишься, то уж бесёнку не убедить нас, что любовь – пустяк. <…> Я теперь весь из отвлечённой педагогики перескочил в практическую <…> и полюбил опять, как четырнадцать лет тому назад, эти тысячи ребятишек, с которыми опять имею дело. <…> Я не рассуждаю, но когда я вхожу в школу и вижу эту толпу оборванных, грязных, худых детей, с их светлыми глазами и так часто ангельскими выражениями, на меня находит тревога, ужас, вроде того, который испытывал бы при виде тонущих людей. Ах, батюшки, как бы вытащить <…> И тонет тут самое дорогое, именно то духовное, которое так очевидно бросается в глаза в детях. Я хочу образования для народа только для того, чтобы спасти тех тонущих там Пушкиных, Филаретов, Ломоносовых. А они кишат в каждой школе» [10] .
10
Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 62. С. 130.
В поисках материала он обращается к разным источникам – и в первую очередь к самому бесспорному: русскому народному творчеству. Второй источник – древнегреческая литература, ради которой он изучил древнегреческий язык; параллельно шло внимательное чтение литературы арабской, индийской, французской, немецкой. И не менее увлечённо он занимался геометрией, физикой, химией, астрономией, зоологией. Толстой хотел создать совершенно новую книгу, которая ответила бы ученику на множество вопросов из явлений окружающей жизни и стала бы для него источником художественного и нравственного воспитания. «Азбуки, арифметики, грамматики поглотили его всего настолько, что он перестал писать романы» [11] .
11
Дневники С. А. Толстой. 1860–1891. М., 1928. С. 33.
Первое издание «Азбуки» (1872) вызвало, в общем, отрицательное отношение. Обычно равнодушный к критике Толстой на этот раз «почувствовал огорчение и уныние». Но неодобрительные отзывы не поколебали уверенности в необходимости и ценности работы:
«Если б мой роман потерпел такой неуспех, я бы легко поверил и помирился, что он не хорош. А это я вполне убежден, что “Азбука” моя есть необыкновенно хороша и её не поняли» [12] .
12
Там же. С. 34.
Однако отстаивая и защищая свой метод обучения грамоте и арифметике, Толстой многое пересмотрел заново. Рождались новые сюжеты, уточнялись методы первоначального обучения, менялся план построения всей огромной книги, и когда в 1875 году вышла «Новая азбука», она сразу же получила широкое распространение. Её рассматривали как лучшую из существовавших книг для образования детей «и по форме, и по содержанию». Видный профессор-естественник и педагог С. А. Рачинский высказал уверенность, что своей работой Толстой оказал «величайшую услугу… русскому школьному делу» и что «нет в мире литературы, которая могла бы похвалиться чем-либо подобным» [13] . Он писал:
13
Письма Толстого и к Толстому. М.; Л., 1928. С. 216.
«Знаете ли Вы, какое сокровище Ваша азбука, Ваши книги для чтения? <…> Поверьте, что в Ваших школьных книгах есть та же доля сверхъестественного, то есть творчество par la grace de Dieu (Божьей милостью), как и в лучших Ваших романах».
Первым произведением из «Азбуки», опубликованным отдельной книжкой в 1872 году, была повесть «Кавказский пленник», особенно важная для Толстого: именно её он рассматривал как «образец тех приёмов и языка», которым он теперь пишет и «будет писать для больших».
Б. Эйхенбаум увидел в этой повести действительное воплощение «красоты и ясности рисунка и штриха», к которому стремился Толстой. Ничто в этом простом сюжете не напоминает романтическую поэму:
«Нет никаких психологических раскрасок, никаких отступлений в сторону. В основу положены простые, первобытные, «натуральные» отношения и чувства… всё действие построено на борьбе за жизнь» [14] .
14
Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л., 1960. С. 83–84.
Это замечательно верно, если иметь в виду фабулу повести и двух героев – Жилина и Костылина. Но в повести есть и другая линия – лирическая и психологическая, и героиня её – тринадцатилетняя Дина. Повесть не случайно носит пушкинское название; не случайно русского офицера спасает девочка. Толстой подчёркивает красоту Дины, её чёрные ясные глаза, нарядную одежду, весёлый смех.
В жизни Дины не происходит никаких внешних событий, но происходят перемены внутренние, и причина их – её большая детская любовь к Жилину. Вначале он не вызывает у Дины симпатии: «Подала воду… Сидит, глаза раскрыла, глядит на Жилина, как он воду пьёт, – как на зверя какого». Но через некоторое время в душе девочки рождается сочувствие к пленнику, и совсем не за сделанные ей игрушки: её детское тонкое чутьё подсказывает ей, что Жилин – хороший человек. Чувство её становится деятельным: как пушкинская черкешенка, она носит ему молоко, лепёшки, мясо.