Зона бессмертного режима
Шрифт:
Впрочем, неизвестно, как относилась к картам Дорна, а вот компьютерная красавица раздела Бродова до трусов, с двусмысленными улыбочками добралась и до них и ласковенько так спросила:
– Еще?
Выглядела она потрясающе, словно в эротическом сне. Ноги от зубов, дивная фигурка, бюст такой, что на него можно положить пару-другую яблок. Смотрелась почти так же здорово, как девушка во плоти Дорна.
«Нет уж, на фиг», – вырубил красотку Бродов, глянул на часы и вдруг почувствовал, как завибрировал мобильник. Ну что, никак девушка Дорна, легка на помине?
Нет, это звонил Рыжий, злой, не в настроении, куда там королевской кобре.
– Это я, – буркнул он. – Второй вруби. – Подождал, пока Бродов включит скремблер, мрачно засопел и начал издалека: – Да, экзотично ты там отдыхаешь, командир. Ничего не скажешь. Может, хватит, а? Ехал бы ты домой.
– Да нет, здесь все здорово – море, воздух, онанизм укрепляют организм, – в тон ему хмыкнул Бродов, помолчал и взглянул в сторону Ахмада, общающегося с Морфеем. – Люди опять-таки, человеки. Дружественные и простые. До невозможности. Разговор у меня к ним есть. Приватный. По душам.
– Обожаю разговоры по душам, – сразу воодушевился Рыжий. – Может, мне приехать, а? Наших взять с собой с пол-отделения? Самых разговорчивых? Ух и побалакали бы.
– Да нет, пока не надо, – с ходу обломал ему весь кайф Бродов. – Думаю, управлюсь один, если что – снова позвоню. Кстати, как там мой привет? Пламенный и революционный?
– Ответ, наверное, уже пришел, – снова сделался мрачен Рыжий. – Прочтешь – будет не до смеха и не до разговоров по душам. В одиночку. Ну все, пока, жду звонка.
Он угрюмо выругался, вырубил связь, и Бродову его стало жаль – да, хуже всего для воина это неизвестность и пассивность. А с другой стороны, запускать Рыжего, да еще с пол-отделением наших в Египет никак нельзя. Не останется не то что туристов – пирамид со сфинксами не останется. А арабы на своей шкуре узнают, что представляет из себя свирепое монголо-татарское иго. Что там евреи. Евреи – это тьфу…
Впрочем, недолго Бродов жалел заместителя – соединился с Интернетом, открыл почту, принялся вникать в послание. Оно было составлено на славу, кратко, информативно, детально и убористо. Чувствовалось, что поработали профессионалы, и весьма неплохо поработали. Так вот, клинки на фотографиях, присланных Бродовым, были ритуальными, вне сомнения отравленными и принадлежали людям из Рифаи, тайного, глубоко законспирированного общества, возникшего примерно в одно время с легендарными ассасинами [190] . Зарождение его связывают с именем Абдула Абд ал-Расуда, знатока рептилий и змеиных ядов, долгое время учившегося у северо-африканских негров псиллов, больших спецов по части всяческой отравы [191] . Он сумел превратить свою организацию в настоящий орден наемных убийц. Настолько грамотно и хорошо законспирированный, что тех же ассасинов уже давно и след простыл, а вот Рифаи жива-живехонька и по сию пору. Немногочисленные свидетели рассказывают, что главное занятие в ней – это превращение змей и смесей ядов в невидимое орудие убийства. Все окружено страшной тайной, но тем не менее удалось узнать, что, услышав шум падающего метеорита, посвященные члены секты не мешкая подбирают его. Этот самый аэролит кладут рядом с каким-то другим неизвестным науке камнем, который, по-видимому, испытывает губительную силу первого. Затем они оба измельчаются в порошок, приобретающий запах, неощутимый для человека, но привлекающий змей, которые приползают со всех сторон и лежат словно очарованные вокруг приманки. Люди из Рифаи хватают их при помощи маленьких деревянных вил, сажают в горшки из обожженной глины и держат там для своих гибельных надобностей…
190
Речь идет об обществе ассасинов (хашшишинов) – тайной происламской организации, созданной в XI веке персом Хасаном сыном Саббаха по прозвищу Старец Горы. Человек неординарных способностей, визирь правителя Персии Мелик-хана, приятель поэта Омара Хайяма, он имел в своем подчинении около сорока тысяч последователей и держал в страхе население многих стран от Египта до Каспийского моря. Фанатизм и мужество его боевиков «федави» были притчей во языцех в те времена, от их отравленных кинжалов не удавалось уберечься никому – ни султанам, ни визирям, ни могущественным халифам. А дело заключалось в том, что подручные Хасана совершенно искренне считали его потомком Магомета, способным открывать всем избранным двери рая, где их ждали чувственные удовольствия в обществе очаровательных гурий. Для чего Хасаном был устроен великолепный сад с девушками без комплексов, куда по мере надобности доставлялись юноши, предварительно усыпленные гашишем. Когда те просыпались, то взгляду их представало волнующее зрелище – каждого из них окружали очаровательные, на все согласные общительные девушки. Плюс роскошные яства, тонкие вина, почет и уважение. Словом, когда через пару дней молодых людей снова усыпляли и возвращали в этот бренный мир, они были совершенно единодушны – да, о господин, благодаря твоим молитвам мы были в раю. Теперь, о господин, готовы умереть за тебя. Знаем, что после смерти ты откроешь нам дорогу к гуриям. Повелевай.
191
Интересно, что именно к ним в свое время обратились римляне с просьбой воскресить отравленную Клеопатру.
Собственно, ничего удивительного – еще древние римляне утверждали, что plus est hominem extinguere veveno guam occidere gladio [192] . Удивительное было в другом – зачем это деятелям из Рифаи понадобилось кидаться на Бродова со своими ритуальными кинжалами, по существу являющимися отравленными визитными карточками? Неужели ничего получше придумать не могли? Похоже, им было совершенно наплевать на инкогнито своего тайного общества, к слову сказать, как все тайные организации, пронизанного жесточайшей иерархией. Причем на самой вершине его находятся «даис» – просветленные, являющиеся большей частью так называемыми крипто-иудеями, то есть наружно принявшими ислам, но все же следующими вере Моисея. Это наследники той самой «пятой колонны», которая осталась после Великого Исхода, внесла значительнейший вклад в дело развала Египта и позже доблестно законспирировалась под добрых правоверных мусульман. Их отличает «метка истины» – правильный шестиугольник на левом запястье, а также «обруч посвященного» – черная татуированная кобра, трижды обвившаяся вокруг бедер. «Даис» – это элита Рифаи, ее основа, люди, посвященные во все секреты общества.
192
Легче убить человека ядом, чем пронзить мечом (лат.).
«Теперь понятно, почему у него трусы до колена», – усмехнулся Бродов, кинул добрый взгляд на Ахмада и в заключение прочел: «Надпись на оборотной стороне фотографии сделана на арабском и означает: „Первый брат“».
Вот это новости. Стало быть, есть еще и второй брат, а может, и третий. Интересно…
«Да, товарищи, жить становится все лучше, жить становится все веселей». Бродов уничтожил письмо, поставил ноутбук на зарядку и в задумчивости подошел к окну – щелястому, с металлической рамой, на нормальное окно-то и не похожее. Выходящее в загаженный двор колодцем, освещенный чисто символически. Если отвлечься от реалий, то совершенно петербургский. Где-нибудь на Староневском, на Васильевском, на Охте, на Петроградской стороне. Какая Африка, какой Египет, какой, к чертям собачьим, Луксор.
«Ну вот, никак ностальгия обуяла». Бродов отвернулся, сел и, усмехнувшись, поймал себя на мысли, что хочет снять штаны с Ахмада – не в плане основного инстинкта – сугубо из чувства самосохранения. Да нет, пока что не резон – не место и не время. А потом, на самом деле это и не так важно, есть у него татуировка или нет. Важно то, что он враг и представляет мощную, отлично информированную структуру, похоже, разбирающуюся в вопросах телепатии ничуть не хуже полковницы Дорны. Это надо же, просчитали все – и гостиницу, и номер, и поездку в Каир. Наверняка ведь могли убить, но не стали, взяли паузу, чего-то ждут. Чего? Когда Дорна прорежется? Или еще кто-то? Ну да, чтобы всех сразу, одним ударом. Тогда ведь, в Карнакском храме, не получилось.
Мутно светила луна, зверели в корзинах змеи, думал, кумекал, раскидывал мозгами, прикидывал так и этак Бродов. Спать в тесном обществе кобр и лжеараба что-то ему не хотелось. А потом настало утро, раннее, солнечное и безрадостное. Веня-мусульманин перестал храпеть, трудно разлепил глаза и, опустив с кровати конечности в носках, негромко и убито сообщил:
– Ну, бля, башка трещит, – потом раскатисто икнул, поднялся, смачно почесал башку и улыбнулся через силу, но добро. – Ну что, Василий, помандюхали?
Все правильно – с добрым попутчиком дорога короче.
Глава 8
«Ну, сука, бля, жизнь. – Энки отвернулся от злющего, наполовину с моросью ветра, в сотый уже, наверное, раз сплюнул и горестно вздохнул. Отлично начинается неделька. Он снова сплюнул, вытер рукавом лицо и незаметно посмотрел на Нинти, истово мокнущую по-соседству. – Давай, давай, бодрись, веселись. Папахен-то тебя живо обломает, сука.
Конечно, сука. Пока была с глистом [193] , не давала, изображала токсикоз, блевала на любовь. И родила в конце концов пацанку, за все хорошее-то, бля. Теперь же вообще ни-ни, отлезь, охальник, я воспитываю дочь. Ага, с помощью своих подручных, вернее, подножных, этих двух прохвостов Энкинду и Энбилулу. Забурели, сволочи, оборзели в корягу, нажрали хари на икре карпа Ре. Где теперь их хваленая безотказность, ласковые губы и умелые руки, где? Где, где – у Нинти в…»
193
Беременная (анун. феня).
Энки шмыгнул носом, поежился, прерывисто вздохнул и воровато кинул взгляд на Шамаша, всем довольного и мило улыбающегося.
«Ишь ты, лыбится-то как, сияет, словно медный таз. А, собственно, чего ему не радоваться-то – Сиппар стоит, орлы летают, повсюду почет и уважение. Без Шамаша никуда. Без него и без Тота – а ведь и вправду умен, соображает будьте-нате, будто не плешивая башка у него, а настоящая ГЭВН. Разбирается с легкостью во всем – будь то строительство дамб, будь то рытье каналов, будь то проходка шахты, и где это папахен только откопал его? Да, папахен, папахен, отец, надежа и опора, да не только своих собственных детей – всего ануннакского отребья. А вот и он, кормилец, легок на помине, вошел уже вроде в плотные слои».