Чтение онлайн

Сема–Поинт покачал головой, наконец-то отвел глаза от ушастого в сторону и парень сразу молча уткнулся глазами в кильку.

В этот момент в голове ушастого медленно прошел какой-то мыслительный процесс, после которого он отломил небольшой кусочек хлеба от своей пайки, положил на него небольшую кильку из собственной порции и протянул старику.

Для того это было столь удивительным, что он не сразу решился взять подношение ушастого, а когда взял, тихо пролепетал:

— Спасибо, сынок, — и тут же вкинул в рот свалившийся нечаянно кусок пищи.

— А у тебя, мужик, не все потеряно, — отметил Семеон того, кто поделился со стариком, заметив, что Сема–Поинт встал со шконки, спросил: — А ты куда это, приятель, до ветру, что ли?

— Да, нет, завхоз попросил подойти к нему в каптерку…

— Когда? — удивился Семеон.

— Еще в тот раз…

— Тебя не напрягает это? Ты ж его совсем не знаешь, — Семеон явно был недоволен неожиданным приглашением. — Может, мне с тобой пойти?

— Не беспокойся, все будет о’кей! — подмигнул Сема–Поинт.

— Хорошо, как скажешь, — Семеон пожал плечами, но, дождавшись, когда Сема–Поинт выйдет из жилой секции, тут же направился вслед за ним: мало ли чего?..

Подойдя к двери каптерки, Сема–Поинт осторожно постучал и спросил:

— Можно?

— Да, входи, — глухим голосом ответили из-за дверей.

Сема–Поинт распахнул ее настежь. В небольшой комнатке у самого окна стоял малогабаритный столик, за которым сидел завхоз спиной к улице. Перед столом стояла табуретка. Одна стена комнаты была сплошь усыпана дверцами встроенных шкафов–ячеек. На каждой дверке ячейки стоял порядковый номер и были укреплены шпингалеты. Именно в этих ячейках и хранились вещи вновь прибывшего этапа.

Перед завхозом стояла стеклянная полулитровая банка с крышкой. В вазочке горкой навалены дешевые конфеты–подушечки. В пепельнице кучка пепла от сгоревшей бумаги.

Глаза завхоза тупо уставились в одну точку перед собой. Семе–Поинту показалось, что они были на мокром месте. Так могут плакать только сильные духом мужчины, которые столкнулись с трагической потерей кого-то из близких.

— Что-то случилось? — едва не шепотом спросил у него Сема–Поинт.

Завхоз не ответил, словно ничего не слышал: он продолжал смотреть застывшим взглядом в никуда.

— Извини, земляк, может, я не во время и мне лучше уйти? — снова спросил наш герой, на этот раз чуть громче.

Завхоз медленно поднял взгляд на него и какое- то время как бы пытался вникнуть в суть вопроса и понять, кто перед ним стоит и о чем спрашивает, потом вернулся от своих мыслей к действительности, покачал головой, словно китайский болванчик, и кивнул ею на свободную табуретку.

— Присаживайся, земляк, — бесцветным голосом предложил он.

Сема–Поинт опустился на табуретку и не стал допытываться от него ответа. Так они просидели несколько минут при полном молчании, глядя друг на друга почти не мигая, пока хозяин кабинета не прервал их молчание:

— Как все глупо! — с надрывом воскликнул он.

Сема–Поинт вдруг «услышал» его мысли:

«Эх, дружбан, дружбан, как нечестно ты поступаешь со мною…

Ведь обещал и клялся, что мы никогда не бросим друг друга…

Обещал, а сам взял и бросил меня!..

Господи, о чем я базарю?

У меня что, глюки начались?

Его же нет!..

Нет, и я уже никогда его не услышу!..

Мы же с тобой, Филя, столько всего испытали, прошли через такие препоны, что другим и во сне никогда не приснится…

Интересно, что это за пацан передо мною?

Я что-то не припомню случая, чтобы ты, Филя, за кого-нибудь такие добрые слова говорил…

Разве только обо мне, да и то давно уже…

Вот и выходит, что слова-то эти искренние!..

А искренние слова, да еще высказанные перед смертью, на вес золота ценятся!..

А потому, Филя, твои слова для меня — закон!

И я все сделаю, чтобы твоему приятелю яму не вырыли…»

Едва услышав имя, которое озвучил в своих мыслях Тимка–Бес, Сема–Поинт невольно вздрогнул, и его охватило неприятное предчувствие, возникшее еще в тот момент, когда он увидел потухший взгляд завхоза более часа назад на пороге в жилую секцию. Сейчас тревога еще больше усилилась, и он вдруг понял, что вот–вот ему придется услышать о какой-то страшной, непредвиденной трагедии, судя по «кровоточащей» боли, случившейся только что.

Сема–Поинт уже понял, о ком пойдет речь, но изо всех сил гнал свою догадку прочь, не желая получить информацию, которая подтвердит его догадки. И эту информацию он совсем не жаждал услышать. Да, с этим человеком они были знакомы лишь несколько дней, но бывает, что и часа, а то и одного взгляда, одного слова, оказывается вполне достаточно, чтобы ты поверил почти незнакомому человеку, с которым тебя, случайно или не случайно, столкнула Судьба.

Именно к таким людям относится и Филимон, с которым при первом же звуке его голоса на душе становилось светло, тепло и уютно. С первой же минуты он вселял уверенность в собственные силы близким и друзьям, но врагам наоборот: становилось не только неуютно, но охватывал какой-то животный страх, а нечестных людей — охватывали настоящие паника и ужас.

Нечестному человеку казалось, что Филимон видит их вранье насквозь, а выслушивает лишь для того, чтобы вранья скопилось как можно больше, и можно было больнее ткнуть этим враньем прямо в лицо вруну.

— Только что получил «маляву» от своего кента, с которым мы не один пуд соли вместе скушали, — тихо произнес завхоз, но в конце его голос дрогнул, и он снова замолчал.

Сема–Поинт терпеливо ожидал продолжения разговора: он уже успел «прочитать» мысли завхоза карантинки о том, что он только что получил от Филимона предсмертное послание, в котором тот просил своего приятеля прикрыть его — Сему, как он сам прикрывал его.

Сема–Поинт отлично ощущал его состояние всей своей душой, а потому понимал, что сейчас любое слово, даже слово участия, может вызвать еще более сильную боль утраты.

Почему-то Автору кажется, что в такие моменты, когда кто-то уходит из жизни, близкие люди покойного не вникают в суть слов, которые им говорят близкие и знакомые: они могут слышать только интонацию, мелодию звуков окружающего мира.

Видимо, именно для этого, чтобы хоть как-то притупить боль утраты, у некоторых народностей существует обычай приглашать для отпевания своих близких профессиональных плакальщиц.