Чтение онлайн

– Ай, славно! Это самое… – Он тщился перевести дух. – Ай, во время вы, батенька Владимир Александрович.

Белов оторвался от папиросы, выпустил клубок дыма:

– Мастерство, как известно, не пропьешь, господин полковник.

Никулин насторожился:

– Как вас. э-э-э. понимать? Позвольте в сторонку-с.

Они отошли. Я выбросил из патронника гильзу и заложил в магазин новую обойму. Когда лязгал затвором, комиссар вздрогнул, дёрнув щеками. Сопатка у него была угреватая.

На южной окраине села спохватился притихший бой. Часто защёлкали выстрелы, глухо и осадисто один за другим ухнули взрывы. Два, три, четыре.

Видя, что командиры, описав петлю, возвращаются, офицеры спешно докуривали.

– Второй и третий взвода за мной! – на ходу распоряжался полковник, набивая патронами откинутый вбок барабан револьвера.

Второй наган был зажат у него под мышкой.

Белов тоже ставил задачи:

– Поручик Наплехович, берите троих, грузите оружие в телегу! Вон стоит, запряжённая! Климов, посадите пленных на мушку! Поручик Цыганский, с вами тоже трое. Профильтруйте сдавшихся! Командиров, вплоть до отделенных, направо! Проверяйте, все ли разоружились. Штабс-капитан Маштаков, допросите комиссара!

Никулин увёл два взвода (неполных, суммарно – штыков тридцать) в сторону близкого боя. Я тупо смотрел им вслед— ссутулившимся, идущим гурьбой. Через считанные минуты часть этих людей будет безвозвратно перебита, часть искалечена.

И я тихо ликовал от мысли, что мне позволено остаться там, где не стреляют. Понимал – зыбкая радость моя постыдна.

– Пшёл вперед! – переключаясь на выполнение поставленного приказа, рявкнул на комиссара.

Тот послушно потрусил на полусогнутых в указанном направлении.

– Куда вы его? – обернулся взводный.

– За угол. Изолировать от общей массы. Не сомневайтесь, господин капитан, сделаю в лучшем виде.

– Валяйте!

Мы свернули за хату и я, перехватив винтовку в обе руки, сильно толкнул ею комиссара в грудь. Чтобы спиной он как следует впечатался в стену. Сдернул с его переносицы очки, бросил на землю и наступил сапогом. Провернулся на носке, хрустя раздавленными стёклышками.

Пленный растерянно моргал близорукими глазами. Красиво прорисованными, скорбными.

– Православный, гришь? Рязанской губернии рожак? – подступал я, демонстрируя готовность ударить. – А ну, с-сука, документы на бочку!

Это пережитый за время боя страх заставлял меня быковать над безоружным. Компенсировать собственный срам за то, как на карачках ползал я за скирдой, в надежде, что раненный Фетисов попросит сопроводить его в тыл.

Сублимация чистейшей воды. Защитный механизм психики. Этот, как его, Фрейд!

Везде, и в следствии и в розыске, я слыл мастером допроса. Мне удавалось разговорить практически любого человека, убедить, что признается он себе во благо.

Ты нам один раз хорошо, мы тебе – десять! Это полицейское правило, не в бровь бьющее, сформулировал мой любимый писатель Леонид Словин, сыщик с более чем двадцатилетним стажем.

При этом я принципиально сторонился мордобоя и пыток, довольно широко практикуемых в российских правоохранительных органах постсоветской эпохи.

Сейчас в моем распоряжении было короткое время, я играл блиц. Но зато я был свободен от условностей соблюдения законности. Мог не разъяснять статью 51 Конституции. Надо мной не висел отточенный меч ОСБ [41] и надзирающего прокурора – представителей иных цивилизаций.

– Вот-вот! П-пожалуйста! – пленный тыкал перед собой встрепанной пачечкой документов.

– Сюда давай! Чё ты как недоенный! – Я резко выхватил ксивы, продолжая утверждаться в образе.

Тёмно-зелёная картонная командирская книжка. Сломанная посередине, с обтерханными углами. бывалая. Некоторые чернильные строчки, выведенные искусной писарской рукой, хватившие в своё время воды, расплылись мутно. Та-ак и чего тут понаписано?

«.политком первого батальона семьдесят восьмого стрелкового полка Мантель Яков Иванович. Член РСДРП(б) с. неразборчиво. 1917. вроде. года.»

Другая картонка, надо думать, партбилет.

– Сколько вас здесь, в Гати? Весь полк?!

– К-кроме п-первой роты на. нашего батальона.

– А она где? Быстро!

– Вечером ушла наводить переправу через Луйку. речку.

– Вчера в Ворманках с вашими мы стукнулись?!

Коренной рязанец Мантель помутнел взором, скосил глазом, загоняя зрачок под верхнее веко. С левой в треть силы я буцкнул его в солнечное, чтобы взбодрить. Не попал, но комиссар, ойкнув, присел.

– Говори, падла, правду! Приколю!

– Пя-а-атая рота была! Не бейте!

Мне обидно, что промазал. Всё-таки в прошлом, пусть и далеком, я – разрядник по боксу. Я обозначил, что снова въеду левой, но в голову. Мантель суетливо вскинул руки к подбородку. Я коротко ткнул его под ребра. Вот теперь он квакнул и заприседал по делу, не придуриваясь.

Я разочарован. Разве так должны вести коммунисты на допросах у белогвардейских офицеров?

Мацая ушибленный бок, превратившись от якобы нестерпимой физической боли и морально-нравственных страданий в сплошную морщинистую морщину, Мантель вывалил, что в их стрелковом полку полторы тысячи штыков, двадцать. нет! – двадцать два пулемета. Полк на фронте первую неделю, прибыл с переформирования. Преобладают в нём мобилизованные крестьяне Тамбовской губернии. Явление дезертирства имеется, но массового характера пока не приобрело. Пулемётная команда преимущественно состоит из коммунистов. Командир полка Авдей Латышкин, из унтеров старой службы. Партийный! Начштаба – военспец, бывший царский офицер.

Больше я не знал, чего выведывать у пленного. Другое дело, если бы его нужно было колоть на убийство при отягчающих!

– Пошли обратно, – мотнул головой. – Да хорош ты гримасничать, будто я тебе печень раздробил!

Кстати, в ходе дознания у меня возникли сомнения в принадлежности комиссара к национальности, с таким смаком озвученной Беловым. Нос как нос у бедолаги. У самого-то Владимира Александрыча немногим меньше. По документу – Мантель? Ну и что? Может, он из немцев? И по отчеству – Иваныч. Вблизи я рассмотрел, что он не брюнет, а вполне себе шатен. Можно было, конечно, приказать ему «натур-документ» предъявить, но такие выверты не в моей эстетике. Антисемитских наклонностей я отродясь не имел.

Мы вернулись на улицу, к людям. Увидев меня, навстречу споро (такое впечатление, что караулил) двинулся прапорщик Риммер. Непонятно ухмыляясь, поблескивая ранее мною незамеченным золотым зубом в верхней челюсти слева.

– Господин штабс-капитан, – в упор дырявя наглыми голубыми глазищами, обратился Риммер, – возьмите в долю!

Я оценивающе оглянулся на отставшего комиссара, экипированного на зависть. Хромовая кожанка, кожаные штаны, новёхонькие, муха не сидела, прохаря [42] со скрипом. Боевая «сбруя» тоже качественная, перший сорт.