Чтение онлайн

— Держала, — кивнула Арина, и сердце в ней пляснуло — не радостью — узнаванием. — Значит, слово — его цепь. А еще что?

— Сухость, — подал голос третий перламутр — хрипловато, старо. — Он не любит сухое. Полынь сушёная, зверобой солнцем вытянутый, рушник, на ветру вымоленный — всё то его печёт. Не болью — редкими пятнами. Он к сухому не пойдёт сам.

— И железо, — вполголоса добавил кто-то в тени. Арина обернулась — сом-камергер, старый Сенька-усатый, осторожно втянул воду. — Не всякое. Сухое железо, что от печи, без воды. С таким железом мужики вьются — сетки скрепляют. Он его не тронет. Но ты того железа тут не найдёшь.

— Мне не железо нужно, — тихо проговорила Арина, — мне — правда.

— А правда вот, — вмешалась неожиданно Осетрина-казначейница, проплывая неторопливо по дальнему краю. Голос её был низок, тяжёл, каждая фраза — как движение хвоста. — Он — стар. Я видала князей, вырезанных из дерева, и сторожа мостового, что цепь держал, а потом — ни моста, ни сторожа. А он — есть. Он один, как ствол у вывороченной ивы. Он держится за сердце своё: Камень-Глас на дне омута. Без него — он не он. Но тебе тот камень — не надобен. Тебе — слово надо. И ещё — не пой в пустоту. Пой — ответом. Он тоскует — оттого и поёт по ночам. Тоска — его слабость. Не мука чужая — своя. По ней его и берут: тихо, без злости.

— Свой камень зовёте Камнем-Гласом? — спросила Арина. — Значит, слушается он того, кто умеет слушать?

— Верно мыслишь, — и раки-писцы на мокрой доске процарапали знак «верно услышано». — Песней можно чуть-чуть повернуть течение, — сказал один рак, отрываясь от работы. — Но не ломай русло, — добавил другой. — Лес ругается, когда реку ломают.

— А имя? — Арина снова вернулась к главному. — Коли не держится он словом человеческим, есть ли у него имя, что можно звать? Не для власти — для правды назвать.

Долгая пауза. Медузы за стеной мёдно вздохнули. Кикиморы перестали перебирать нити. Сом-камергер водил усами — считал удар воды. И наконец старшая перловица сказала:

— Было когда-то, в давние годы, когда люди звались иначе и бабы рожали на воде, — звали его Данилом Глубином. Так звала его первая — не утопленница, нет — княжна пойменная, что ушла к нему сама, как ты. Имя осталось в воде, как камень в русле: вроде не видно, а течение всё равно его помнит. Назовёшь — не свяжешь, но рану в нём тронешь. Болеть станет. Легче не будет — тебе ли ему. А вот звук его — что он тебе давал, — тот береги. С ним можно открывать двери, где у нас нет засовов.

Арина завязала третий, последний узелок. Красная нитка на пальцах стала тёплой.

— Благодарю, — сказала она просто. — За правду — хлебом не отдаришься. Песней — отдам.

— Пой только не криком, — хмыкнула Осетрина. — Крик — беда. А беда — не гостья.

На обратном пути к нише её остановили угри-посыльные — шустрые, любопытные.

— Девка, — шуршаще-звонко проговорил один, высунув мордочку, — а скажи, правда ли, что на суше есть огонь, что кушает дерево и не пьёт воду?

— Правда, — усмехнулась Арина. — Такого у вас не заведёшь.

— И ладно, — вздохнул угорь. — От такого добра — один дух.

У камышовой завесы преградила дорогу кикимора, другая, не сторожевая, а плетейница.

— Я слышала, — сказала она, не шипя, а ровно, — ты узнавать шла, а не красть. За это — держи. — И протянула маленький моточек красной нити — толще прежнего, шелковистее. — Сей нитью завязывают обеты не людям, воде. Когда он тебе даст слово — завяжешь узел. Не развяжет — пока сам же его и не развяжет. А сам себя не всяк охотник резать станет.

— Благодарствую, — Арина приняла дар как серьёзный инструмент, а не как прялку для игры.

Вернувшись в свою светлицу, она долго сидела у «окна», глядя, как под ним проходит тяжелая тень — осетрина, как всегда, на часах. Соль, рушник, нить — три простые вещи из суши вдруг стали ключами от дверей, что, казалось, навеки затворены. «Данило Глубин», — произнесла она шёпотом, пробуя имя на вкус. Вода ели заметно дрогнула — будто кто-то услышал дальнюю песню. В груди у Арины что-то откликнулось — не радостью — болью. Она поняла: тронешь — зазвенит. Не тронь — останется целее.

Она не была из тех, кто только копит секреты. Пришла пора проверить слово — не имя — на прочность. Она пошла к нему.

Он был у тронного уступа — не в свите, один. Плащ слетел — как тень с воды. На запястьях его белели браслеты, сотканные из косточек — слабый, но причудливый звон исходил от них, будто от дальних колокольчиков.

— Гутори, Арина, — сказал он, не заговаривая первым, но оставляя место её голосу. — Я слышал, ты ходила туда, где у меня — тишина.

— Ходила, — не стала юлить. — Слышала. Словом твоим пришла — словом уйду. Надо нам договор держать, ты сам учил.

— Вода любит уговор, — сказал он, и в глазах его не было злости — любопытство и то самое — усталость древняя, как корни у ивы. — Скажи, чего тебе надо?

Арина достала красную нить — не тряхнула, не показала насмешкой — показала, как нож при вспашке, честно.

— Скажи — при тиши — что не тронешь меня без моего слова. Ни рукой, ни водой, ни песней. Скажи — и я завяжу узел. И клянусь — не развяжу, покуда ты сам не попросишь.

Он пристально посмотрел ей в лицо. Долго. Так долго, что медузы успели сделать дых — туда-сюда. Вокруг стало тихо — не пусто — слушающе.

— Ты хитра, — произнёс он, и не было в том укора. — Ты видишь узел там, где другие видят лен. — Он шагнул ближе — не угрожая — признавая силу её слова. — Хорошо. Говорю: не трону тебя без твоего слова — ни рукой, ни водой, ни песней. Пока не изменишь ты сама это правило — на своё «да».

Слова легли на воду, как гладкий камень. Арина почувствовала — не ушами — кожей — как они утонули — и остались. Она аккуратно, не спеша, завязала на нитке узел — один. Вода вокруг мгновение отозвалась, как натянутая струна. Кикиморы у тени деликатно отвернулись — «не наше».

— Узел лёг, — сказала она спокойно. — Благодарю.

— А ты? — чуть холодно спросил он. — Что дашь мне?

Она не стала мучить его. Она знала: торг — не торг, если одну сторону не слышат.

— Запою тебе три песни, — ответила Арина. — Одну — о том, как на земле держат слово, даже когда никто не видит. Вторую — о том, как тянет к огню — и как обжигает. Третью — о том, чего ты сам боишься.

— Чего же я боюсь? — усмехнулся он — не зло, с интересом.

— Тишины, в которой некому услышать, — сказала она негромко. — Ты поёшь — ночью. Это слышно. Твои чертоги от твоей песни — как вымороженные: звон стоит. Это не игра. Это кручина.