Чтение онлайн

Однажды, после особенно долгой и пронзительной песни, когда она стояла, опустошенная и дрожащая, посреди тронного зала, он медленно подошел к ней. Двор замер, даже вечное движение воды, казалось, стихло. Он остановился так близко, что она могла видеть крошечные искорки света в его темных очах, похожих на два глубоких омута.

Одна прядь ее волос, выбившись из прически во время пения, упала ей на щеку.

— Непокорная, — прошептал он, и его голос был глухим, как удар сердца в толще воды.

И он впервые прикоснулся к ней.

Он поднял руку, медленно, почти лениво, и кончиками пальцев убрал эту прядь с ее лица.

Его прикосновение было ледяным. Не просто прохладным, а именно ледяным, как прикосновение к замерзшему металлу зимой. Холод пронзил ее кожу, заставив вздрогнуть всем телом. Но сразу за этим ледяным ожогом изнутри, от самого сердца, поднялась волна обжигающего, неистового тепла. Кровь ударила в виски, щеки вспыхнули огнем. Ее собственное тело предало ее, откликнувшись на его прикосновение жаром, которого она не могла контролировать.

Он почувствовал это. Он все почувствовал. Уголки его губ медленно, почти незаметно, поползли вверх, обнажая тень довольной, хищной улыбки. Он не убрал руку. Его пальцы, все еще холодные, задержались на ее щеке, наслаждаясь теплом, которое он вызвал, словно греясь у огня, который сам разжег.

Затем его указательный палец медленно, мучительно медленно, прочертил дорожку от ее скулы к уголку губ. Он не давил, лишь едва касался, но от этого прикосновения у Арины подогнулись колени, и она испугалась, что упадет.

— Твое тело поет мне правду, — прошептал он ей в самые губы, и его дыхание было холодным, как речной туман. — Даже когда молчат твои уста.

Он отступил так же медленно, как и подошел, оставив ее стоять посреди зала, дрожащую, с пылающим лицом и губами, на которых все еще лежал ледяной след его пальцев. Игра перешла на новый уровень. И Арина с ужасом поняла, что проигрывает. Или, что было еще страшнее, уже не хотела побеждать.

Во владениях Водяного царица-память не мерит дни светом, а дыханием воды. Когда медузы-фонари раскрыли купола шире обычного, а гребневики загудели на сводах тонкими радугами, по залам пошёл шёпот: будет пир. В честь новой. В честь той, что поёт, как первый лёд.

Чертоги преобразились. Сети на стенах переткали кикиморы — в каждую ячейку вшили по светлячку, так что вся ткань мерцала, будто ночное небо до невидимого горизонта. По краям поставили столы из плоских речных валунов; на них — яства странные, не людские: белёсая пена ключей в раковинах, ломти лунного студня, прозрачного, как туман; пряники-лепёшки из пресованной ряски, сладковатые, с привкусом мёда и тины; долгие, янтарные шнуры мороженого ила — лакомство жабьей дружины; гроздья икры, похожие на бусины; питьё — в пузырчатых кубках, настоянное на мяте и речной коре, звонкое, как стекло.

Музыку тоже вывели: в дальнем углу угри тянули из полых костей мягкие, вязкие звуки; раки-писцы отбивали такт клешнями по мокрому дереву; жабьи «барабанщики» надували горлышки, и из них выходили глухие, тёплые удары. Где-то выше, под сводами, вороньё подземных вод — редкие чёрные рыбки — разрезало воду, словно чернильные ноты.

Утопленницы стали рядами — белые рубахи волочились по мшистому полу, волосы, тяжёлые, как водоросли, струились следом. Русалки перемигивались, развешивая косы на корнях-ветвях — каждая коса, как полотнище ночи. Щучья стража заняла уступы, прищурив глаз — острый, как нож. Болотники густо легли под кувшинками — считать вдохи, да присматривать за тем, чтоб не разгулялся лишний вихрь. Даже лесной пришёл — леший — в тени, с руками, сложенными на груди из сучьев: чужое гуляние, а интересно.

Он явился — как прилив, без шага и звука, и всё вокруг в ту же секунду стало ближе к нему. Плащ из течений стёк с плеч, лёг тёмной волной на «тронное» корневище. Ладонь поднял — и тишина собралась под пальцами.

— Будем играть и гуторить, — сказал Водяной не громко, но вся вода услышала. — Будем глядеть, как танцует туман. Пир сей — в честь Арины, что пришла сама и песней моей воде угодила.

Шорох прошёл по рядам — странный, как пажить под ветром: зависть, любопытство, сдержанное одобрение. Арина стояла, держась за край валуна, где лежала раковина с прозрачным студнем. Сердце её било мерно, как жабий барабан, но руки были сухими — странная для воды вещь. Она знала: пир — тоже сеть.

— Примешь ли почесть, девица? — Он повернул к ней омутные глаза. — Пусть мои плясницы покажут тебя воде.

— Приму, — ответила она, не кланяясь. — Глядеть умею. Только помни: пляска — не путы.

— У воды — иное, — усмехнулся он едва. — Тут путы — как руки: снимешь — если знаешь слово.

Махнул — и утопленницы двинулись. Музыка, сперва вязкая и тягучая, стала тоньше; где-то зазвенела мелкая чешуя — то водомерки-пажи пробежались по глади, не замочив лапок, выпустили звонкие пузырьки. Утопленницы сходились парами, четверками, формы движений были древние, как изразцы: «круг», «змей», «вихорь». Они кружились так медленно, что каждый разворот казался сном, а каждый шаг — словом из забытой молитвы. Волосы их, распущенные и длинные, были не просто украшением — в них вплетены ленты из тонких водорослей, на концах — жемчужинки. Когда они поворачивались, ленты описывали в воде узоры — круги, спирали, рыбий хвост, — и казалось, сама вода танцует.

То была картина странная и завораживающая. Лица — бледны, глаза — глубокие, движения — плавные, как сон. Временами и впрямь становилось жутковато: вот одна улыбнётся — не по-человечьи, чуть дольше, чем нужно, — и в улыбке видно дно; вот другая пройдёт, и за ней останется ледяной след, от которого по коже побегут мурашки. Русалки протягивали руки — узкие, белые — и отдёргивали при виде Водяного; им хватало смелости лишь перемигиваться с кикиморами.

— Танец тумана, — пояснила Лада, та самая утопленница с светлой прядью, оказавшись на миг рядом с Ариной. — У нас так: сперва туман пляшет, потом ноги. Чтоб свет очам застлать, да голоса убаюкать.

— Убаюкать — а потом увести? — Арина глянула косо.

— А там уж кто как, — пожала плечами Лада. — Кому судьба по воде, а кому — по корням.

Водяной смотрел не на плясницы — на Арину. Взгляд его не давил, но был неизбежен, как глухой плеск под берегом. Пир шёл своим чередом: жабья дружина, кланяясь, приносила тяжёлые лопухи с лакомствами; раки-писцы тянули длинную ленту водоросли — «сказ», на котором метили веселые места вечера; угри, извиваясь, освежали медузьи купола, чтобы свет не ослаб. А он лишь ждал. Знал — теперь её черёд.

— Арина, — обратился он наконец, ровно, как ставят ногу в лодку. — Потешайся ли зрелищем?

— Пляшут ладно, — признала она. — Воля бы им не мешала плясать — и вовсе бы чудно было.

— Вольной пляски не бывает, — ответил он. — В пляске всегда кто-то ведёт. — И, не делая пауз: — Встань. Пора.

— Пора — кому? — подняла бровь.

— Нам обоим, — сказал он без тени улыбки. — Я поведу — ты поймёшь шаги. Сегодня мои залы должны знать, как ложится твоё «нет» на мою воду.

Она выдохнула. Самое тяжкое — не шаг, а согласие на него. Но отступать — хуже. Арина сняла с плеч накидку из мха; платье из лунной ряби тонко шевельнулось, словно вздохнуло. Кикиморы шепнули что-то, довольное, острое. Русалки вытянули шеи, глаза — как два мокрых камня на мелководье — блеснули завистно. Щучья стража повернула головы.