Чтение онлайн

Семен Иванович очень жалеет, что Васю придется резать дальше. Он говорит: “С коленками человек это не то, что без коленок. Но раз речь идет о жизни, торговаться не будем”. Операция завтра.

10 декабря. В ночь перед операцией я совсем не спала. Утром пришла в школу, холодина страшная, все укутаны кто во что горазд. Вообще нас, семиклассников, осталось совсем мало. А старших вовсе нет, все работают. Кое-кто, кому исполнилось 18, уже воюет. Я бы тоже бросила школу, но мама твердит: закончи хотя бы седьмой. Писать не на чем, тетрадями в основном снабжаю я. У мамы сохранились большие стопки тетрадей с сочинениями выпускников. Во многих исписаны только 4-5 листов, а остальные чистые. Сегодня я тоже принесла тетради, но нас со второго урока отпустили из-за холода. Я помчалась в госпиталь.

15 декабря. Васе все хуже и хуже. У него заражение крови. Писать некогда.

17 декабря. Умер Вася”.

Зойка, которая решила дочитать сегодня дневник, отложила его с досадой в сторону. Семнадцатого декабря всего два слова. Записи продолжаться уже в январе. Что ж так куце о Васе-то? Небось сидела возле него день и ночь, и горевала потом, и плакала. Самое-самое и не написала. Эх ты, Анюта!

Захотелось выйти из дома, прогуляться. Сходить в барак? Сто лет не была. Нет, лучше, пожалуй, к Игорю. Вдруг дежурит?

Пробравшись к узкому высокому окну, как и в прошлый раз, подтянулась на носочках и, расплющив о стекло нос, улыбнулась. Игорь был там! Ничем не выдав своего присутствия, Зойка смотрела, как он померил давление пожилому мужчине в форме железнодорожника, затем что-то сказал, и тот покорно лег на кушетку, обнажив ягодицы. Игорь на мгновение наклонился над ним с полным шприцем, затем пациент поднялся, торопливо натянул брюки, заулыбался: видимо, поблагодарил. Зойка, мгновенно отпрыгнув от окна, подождала, когда железнодорожник выйдет из медпункта, и рывком открыла дверь.

– Привет!

– Привет! Что не была так давно? Заучилась?

– Да как сказать…

– Да вот так и говори, как есть.

Зойка уселась на кушетку. Как хорошо, как уютно ей в этом маленьком закутке. Какие хорошие глаза у Игоря, какие красивые руки! И чувство, будто все-все про тебя знает, а тебе от этого совсем не плохо, не стыдно. Сейчас она ему расскажет про дневник, про Анюту…

Но не тут-то было! В дверь просунулась старушечья голова:

– Доктор! Я перрон подметала, а там человек валяется. То ли пьяный, то ли больной, в темноте не разберешь. Да и боюсь я их, окаянных. Ты бы посмотрел!

– Зой, ты посидишь, меня дождешься, ладно? Я тогда закрывать не буду. Думаю, недолго.

У Зойки испортилось настроение. Вот всегда так! Только станет хорошо, как что-то тут же должно вломиться в это хорошее.

Она сначала сидела, нахмурившись, на кушетке, затем подошла к стеклянному шкафчику и стала изучать стоящие там лекарства. Эфир… Кто-то у нее просил достать эфир. Кто-то из барачных. То ли Наиль, то ли Бомбейка? Точно, Наиль. “Вату к носу, морду в целлофан - м полный балдеж”.

У Зойки часто забилось сердце. Она приоткрыла дверь, выглянула в зал - Игоря не было видно. Ловким движением открыла шкафчик, взяла флакон, сунула в сумку и, дернув замок-молнию, перевела дыхание. Затем, услышав шаги, вышла навстречу Игорю.

– Игорь, ты чего так долго? Еле дождалась. Пора! Побежала. До следующего!

В бараке ей так шумно обрадовались, что Зойка даже растрогалась. Бомбейка лезла целоваться, Зойка брезгливо увертывалась.. Наиль хлопал в ладоши, наливал бормотуху, которую Зойка сроду не пила, предлагал анашу, от которой она раз и навсегда отказалась, называл дорогой кентухой. На одеяле, свернувшись калачиком, спали Сафар и Пакетик. Гриши не было.

– Пропал Гришка!
– весело сообщил Наиль.
– мы думали, вы вместе решили с нами не водиться, а ты, значит, не знаешь. И Шведа тоже нет. Мы заскучали. Вот вчера я малость разжился, а то насухую все. К тебе боялся идти, а телефона не знаем. Ты, слышь, дай телефон, а?

Зойка молча слушала эти излияния. Мгновенная растроганность ушла, хорошее настроение не возвращалось. Она швырнула под ноги Наиля пузырек с эфиром: разобьется - пусть разобьется. Он не разбился. Зойка повернулась и, ничего не объясняя, ушла.

На следующее утро ей не захотелось идти в школу. Она вообще не любила школу, но иногда это находило как приступ, и по опыту знала - тут уж она через себя не переступит. День-другой придется посимулировать. Встала, пошатываясь, в ночной рубашке, рукой обхватив горло. Сипло спросила:

– Мама, где у нас сода? Что-то не продохну. Боль страшная.

Остальное все отработано. Мама дает наставления, папа кипятит молоко, мешает его с боржоми, стоит над душой, чтобы пила горячее. Затем уговаривает сделать компресс. Зойка соглашается, но все в ней уже дрожит от злости, она почти на срыве, ей хочется остаться одной.

Но когда папа уже стоит на пороге, она неожиданно окликает его, просит присесть рядом, заглядывает в глаза:

– Папа, скажи, если бы вы с мамой решили разойтись…

Папа смотрит оторопело, затем освобождает свою руку из руки дочери. Говорит глухо:

– Мы не разойдемся.

– Нет, ты дослушай меня, пожалуйста. Представь, что все-таки разошлись бы. Ты захотел бы оставить меня с собой? Или с мамой?

– Мы не разойдемся…

– Господи! Как с вами трудно! Но могут же люди порассуждать на отвлеченные темы?

– Я не хочу рассуждать на эту тему.

– Ладно, иди!
– кричит Зойка.
– Уходи скорее, пожалуйста!

Зойка лежит, закрыв глаза, не шелохнувшись, час или два, затем проваливается в глубокий сон. Проснувшись, срывает с шеи компресс, отшвыривает его на пол, достает тетрадку.

“15 января 1945 года. Вши совсем замучали. Вчера Люся принесла деревянный гребешок…”

“Это же строки, которые первыми попались мне на глаза там, в бараке”, - вспомнила Зойка.

Там, в бараке… в бараке.

Что-то екнуло к нее в груди, что-то заметалось, затревожилось. Она поднялась, не понимая, что с ней происходит. Наталкиваясь на вещи, с трудом отыскала брюки, но вместо того, чтобы надеть, принялась искать свитер и потеряла их. Наконец все собрала в кучу, оделась и выскочила из дома.

На пустыре пыталась остановиться, передохнуть, одуматься: “Да что, в конце концов, случилось, почему я мчусь туда как угорелая? Что он, сгорел этот барак или его, наконец, снесли? Нет, вот он, стоит!”