Чтение онлайн

Правда, она сразу же выпустила петуха из своей пасти, но зубы ее сделали свое дело; на четвертый день петух околел.

Околела и Тайга, перескочив неудачно, через перегородку уборной и повиснув на цепи.

В Архангельске мне удалось купить белого шестимесячного песца. Я назвал его «Снежком».

Пушистый, грациозный зверек сидел на цепи, позволял гладить себя, брать за мордочку и даже играл с бумажкой, как кошка, но на цепи не ходил и тащился на ней, как и прежние мои лисицы.

Я учил Снежка, как и Тайгу, по той же системе. Он поддавался дрессировке легче, чем лиса, и уже через неделю прыгал с тумбы на тумбу, стрелял из пистолета, при чем очень быстро привык к звуку разбивающегося пистона, а затем и к нормальному грохоту ружейного выстрела.

Песец гораздо мягче нравом, чем обыкновенная лисица, менее пуглив и далеко не так прожорлив.

Но с бедным моим Снежком случилось вдруг непоправимое несчастье: раз, при переезде из города в город, я заметил, что он внезапно ослеп.

Я выпустил песца из клетки на арену, предварительно надев на него в клетке цепь, и с изумлением заметил неуверенную, покачивающуюся походку.

Пустив свободно цепь, я увидел, как он слабо бежит и натыкается на барьер. Наверное в дороге с ним случился обычный припадок с судорогами, после которого обыкновенно лисы и песцы теряют временно зрение, до следующего припадка.

В течение пяти дней со Снежком было три припадка; после третьего он околел.

Вскоре я купил у охотника молодую лисицу-самку, у которой ясно замечен был рахитизм (английская болезнь: недостаток извести в костях). Охотник говорил:

— Лисичка совсем ручная, сам я ее поймал, взял прямо из гнезда махонькой; глядите, на руках лежит, не шелохнется…

В самом деле, он держал лису на руках без привязи.

Когда я пустил зверка в клетку, то заметил, что хвост его был закручен штопором.

Пугливо озираясь, лиса обнюхивала клетку, в которой до нее сидела рысь.

Я назвал новую воспитанницу «Вертихвосткой». У Вертихвостки был хороший аппетит; она ела мясо, а через день получала молоко. Через три недели она окрепла и стала смело брать из рук.

Через месяц в Москве, на Трубной площади, где торгуют разным зверьем, я купил еще лису. Она служила забавой громадной толпе. Стоило только подойти поближе к клетке кому-нибудь, она широко открывала рот и тявкала, прижавшись всем телом ко дну клетки.

Из этого пугливого тявканья тупые люди сделали себе забаву.

— Смотри, как собака! Ишь, лает-заливается!

— Ты ее дерни за хвост!

— Да, поди-ка, дерни, она тебе зубами дернет!

— Погоди, я ее ширну палкой! Палку не прокусит, каналья!

И досужие люди, просовывая палки, «ширяли» ими в бок и в живот ни в чем неповинной перепуганной на смерть лисице.

Я возмутился:

— Что вам за сладость мучить животное?

— А нешто не сладость: гляди, как озлилась! Животное, тварь, а злится, будто понимает!

— А кабы тебя так «ширнуть»!

— Попробуй! Угодишь за это, братец, как по закону следует…

Закон не говорил о том, что за «ширянье» палкой в лисицу «угодишь» в тюрьму, и я, решив избавить беднягу от издевательств толпы, сказал торговцу:

— А ну, дядя, что хочешь за лису?

Поторговались малость, и я купил лисицу, купил и посадил к Вертихвостке.

Начались совместные ежедневные занятия. Я добился немногого от этих двух лисиц. У них появились обычные припадки, кончившиеся смертью.

Тогда я решил купить лисят неиспорченных или выждать, оставив на испытание взрослых лисиц, и тогда уже начинать дрессировку.

Так прошло десять месяцев, когда на рынке появилось много лис.

В это время у меня был уже опыт с 13 лисицами. Зная природу этих зверей, я смелее стал заниматься их дрессировкой.

Задача была нелегкая. Прирожденная неспособность лисиц ходить на цепи, их трусость, злоба, вонь, — все это отбивало охоту дрессировать этих животных.

Я думаю, что лисьи повадки, особенно повадка гадить, отбивают охоту у дрессировщиков, прибегающих к палке, учить лис.

Бесполезно бить лисиц; сколько бы ни потел дрессировщик, колотя их в центральной клетке, [6] чтобы «научить уму-разуму», хлыстом или железной палкой, лисы, как кошки: чем упорнее их бьют, тем они больше уходят в себя.

Один дрессировщик, пробуя дрессировать общепринятым «механическим» способом (битьем) кошек, убил четырех, ничего не добившись, и бросил это дело, хотя с лошадьми он справлялся отлично и на арене клал на землю своими стальными мускулами лошадь, как перышко.

Летом того же года я стал работать с лисами, строго обдумав план.

У меня было две лисы — самки; одна еще лисенок, названный мною «Рахитиком», другая — молодая лисица — «Желток».

Я прежде всего сказал себе:

— Долой цепь! В ней есть что-то, что принижает животное, лишает его чувства собственного достоинства и доверия человека.

И лисички были водворены в свой домик-клетку без рабских оков.

Посадил я их вместе.

В первый день Рахитик не притронулся к чашке с молоком и хлебом при людях, а, оставшись один, стал есть. Желтка он обнюхал, но не обращал на него никакого внимания.

Через день оба лисенка стали мирно есть мясо, и за едою и питьем забавно тявкали. При приближении к клетке человека оба они испуганно прижимались к земле.

Электричество их привело в ужас и загнало в самый угол клетки. Через день они с некоторой долей доверия нюхали мою руку.

А еще через день они ели уже из одной чашки, и Желток, кончив еду, царапал лапами солому, как будто в нее что-то зарывал. Это сказалась привычка всех лис — зарывать в землю про запас остатки пищи.

Я медленно пустил в ход свои обычные приемы дрессировки; сначала пробовал держать неподвижно протянутую в клетку руку, и лисы делали вид, что не замечают ее.

Вечером я одержал первую победу: лисы ели из моих рук хлеб, намоченный в молоке, хотя, впрочем, с большою осторожностью.