Чтение онлайн

Кошка обнаружила, что сон выветрился из головы окончательно, а на лице расползается улыбка. За окном полнейшая, непроницаемая чернота.

«Как у него в глазах…»

Она взглянула на пса, чувствуя, как в груди разливается теплота.

Спокоен, как скала. Как обычно.

“Признай, что боишься темноты…” – сказал он ей перед выездом. ПФФ!.. Она не боялась темноты, а испытывала панический ужас. До потери сознания. И прилагала в своей жизни огромные усилия, чтобы никак, никоим образом не показывать этого глупого детского страха, ведь считала его своим личным позором.

Но сейчас… Нет. Ей не было страшно. За окном ни единого лучика, ни единой искры, ни намека на жизнь. Только густая, бездонная вечность. Должно было быть просто невыносимо жутко. Но нет. Видимо дело в нем. С ним ей не страшно. Возбужденные мурашки побежали по коже.

Фауст напряженно вглядывался в дорогу и еще почему-то все время оглядывался назад. Кира тоже оглянулась и увидела в заднем крохотном овальном окошке две яркие белые точки.

– Что это там?

– Фары. Уже полчаса на одном расстоянии держатся. И там еще одни, сразу за этими. Не нравятся они мне. Пусть ка проедут уже, наконец.

Пес включил поворотники и притормозил Лошадь. Кира могла бы поклясться, что скорость кобыла сбросила еще до того, как он натянул поводья. Возможно в момент, когда он об этом подумал. Может ли такое быть? Теснейшая, телепатическая связь, между транспортным животным и хозяином. КС-СМЕРТЬ больше всего славится своими генно-моделирующими, модифицирующими биотехнологиями. Еще в Блуме в один из тихих совместных вечеров он рассказал ей, что для повышения эффективности боевой единицы, для Судей создается индивидуальный, идеально подходящий ему транспорт. Она еще тогда подумала об этом: возможно ли искусственно вырастить в мозгу такого животного телепатический…

В этот момент коляску сотряс мощный удар сзади. Кира от неожиданности вскрикнула, а Фауст матюгнулся. Лошадь впереди сердито захрапела и начала оглядываться, тревожно вертеть длинной черно-фиолетовой головой.

– Заснул он там что ли? Дубина стое…

Начал ругаться пес, но его прервал новый удар. На этот раз было очевидно, что это не случайность от недосыпа, а их преследователь точно сам пихнул их сзади. Пес собрался, замолчал, сосредоточился и пришпорил Лошадь. Только теперь хищные фары припустили за ними, и коляску сотряс еще один легкий удар. Потом еще один, более увесистый… Кошка услышала рев механизмов неведомого преследователя и сжалась в ожидании новой встряски, но пес пришпорил еще, и Лошадь вырвалась вперед. Кира обернулась. Фары сзади сначала отстали, потом вильнули несколько раз по дороге (за ними действительно оказались еще одни точно такие же фары), потом стали быстро приближаться и, наконец, их преследователь рванул на обгон. Справа от Киры из темноты выплыла огромная автоматическая фура. Она и раньше видела грузовые автомобили, хотя редко бывала в зонах, где практиковался этот громоздкий и зловонный шумный транспорт. И уж точно она не ожидала, что они так незаметно въедут в такую зону. Гигантская машина с чадящими черным дымом трубами по бокам от кабины, ревела словно самолет. Фура поравнялась с их коляской, а вторая прижалась сзади, подпирая и отрезая путь к снижению скорости. Пес открыл окно с ее стороны и, держа в руке фонарь, перегнулся через кошку. Грузовик в ответ на его телодвижение боднул их в бочину. Кошка ойкнула и несильно стукнулась виском о держатель ремня, но все же успела рассмотреть их преследователя. В луче электрического фонаря мелькнул салон дальнобойной фуры, обклеенный мягкой засаленной тканью под бархат и картинками с голыми тетками. Он весь был заляпан черной маслянистой требухой атипичного некроза, к сожалению, уже хорошо знакомого кошке и псу. В салоне мягкой волной шелохнулась бесформенная тьма.

– Да чтоб вас черти драли! Всем составом в одну жопу и до второго пришествия!!! Они нас сейчас с дороги выпихнут – ПРИГНИСЬ!

Фауст успел одной рукой довольно жестко пригнуть ее голову чуть не к полу как раз в тот момент, когда последовали еще два удара, на этот раз одновременно и справа и сзади. Коляска заскрежетала днищем по асфальту. Дверца с ее стороны вогнулась внутрь, откуда-то из-под них полетели искры. Пес зарычал, вытягивая поводья лошади на себя и вправо до предела. Одновременно с этим он как-то умудрился отстегнуть ее ремень, рванул на себя ручку регуляции ее сиденья, так что спинка безвольно опрокинулась в лежачее положение.

– Назад! Быстро! – все это, да плюс кошкино неловкое переваливание через кресло, заняло, казалось целую минуту. На самом деле уместилось в несколько мгновений. А потом все закрутилось, завертелось. Грохот стоял такой, будто весь мир начал рушиться и разваливаться на куски. Она почувствовала, как пес с силой толкает ее в спину. Кира закричала, ударилась обо что-то плечом и головой и, видимо, потеряла сознание.

Когда открыла глаза, вокруг уже было тихо, ничего никуда не летело, не кувыркалось и не падало. В салоне горел матовый апельсиновый свет, поэтому кровь на ладонях она увидела сразу. Кира обнаружила себя на полу между задним и передними креслами потерпевшей аварию коляски, целой и невредимой в луже ярко–красной крови, стекавшей обильным потоком сверху. Если бы Фауст не выпихнул ее с переднего места, ее ноги бы сейчас зажало между сиденьем и приборной доской. Как это произошло с его собственными ногами.

– Фауст! – Кира быстро выкарабкалась наружу, выбив сильно погнувшуюся дверь, и оббежала остатки их транспорта. Лошадь некоторыми своими частями влетела в салон через лобовое стекло, послужив им буфером между толстым деревом и корпусом коляски. Фуры, по всей видимости, проехали дальше по дороге. По крайней мере, рядом их видно не было, но где-то впереди она усмотрела блики на листьях от габаритных огней.

– Пес! Давай, напрягись, выковыривай свои ласты и бежим! – она рванул на себя дверь водительского сиденья, и та послушно открылась. Сначала она подумала, что он упирается руками в приборную доску и скалится в попытке высвободить пленённые конечности. Несколько мгновений она просто не могла сообразить откуда взялась эта палка и почему он так за нее держится, так неестественно ровно сидит, прижавшись к спинке, и почему на нем столько крови, хотя истекающий круп лошади его совсем не задел, а находился как раз на том месте, где могла оказаться она.

Все кусочки паззла вдруг сложились в ее голове и огорошили разом, одной мгновенной вспышкой. Это была оглобля. Оглобля из упряжи сломалась и влетела в салон, пришпилив Фауста к спинке кресла острым концом, словно бабочку к панно. Проткнула его прямо посреди грудины. Проломила его ребра и гибкие пластины пласкоскелета на них, впилась занозистыми спицами в сердце, продрала легкое. Защитный жилет с кевларовыми вставками, который он так не любил и пытался забыть надеть при любом удобном случае, валялся на заднем сидении.

Кира медленно осела на траву, усыпанную битым стеклом, и протянула руку к псу.

Теплый. Сильные, крепко свитые из стальных мышц руки сжались вокруг чертовой палки в попытке выдернуть штык из груди и так и застыли. Голова опущена, и даже кровавая пена еще не опала на губах. Но уже не колышется.

Где-то недалеко на дороге хлопнуло, как если бы кто-то, выходя, закрыл за собой дверцу большой автоматической фуры. А еще позади, в полной, кромешной тьме щелкнула сухая ветка, как если бы кто-то, кто подкрадывался к девушке со спины, по неосторожности наступил на валежник.

– П-пес?.. – она нерешительно погладила его по руке. Ей казалось… ей казалось, что сейчас он очнется. Просто от боли вырубился, но сейчас откроет глаза, заскрежещет зубами. Матюгнется. Напряжет плечи и выдернет эту дрянь из своей груди.

«Нет. Очнись. Очнись! ВСТАВАЙ! МЕНЯ ИДУТ УБИВАТЬ ТВОЮ МАТЬ, ФАУСТ, ВСТАВАЙ! ОТКРЫВАЙ ГЛАЗА! ЖИВИ! ВОЛФТЕЙН ТЕБЯ НИКУДА НЕ ОТПУСКАЛ! Я ТЕБЯ НЕ ОТПУЩУ!»

Голова взрывалась. Она прекрасно осознавала, что тьма сейчас медленно и не таясь приближается к ее спине, чтобы, наконец, настигнуть ее. Что ей нужно разворачиваться и бежать в лес, под спасительный покров деревьев, искать лешего и просить о схроне. Но вот странно – это ее как бы и не волновало. Это было далеко. Единственной явью, на первом плане, так близко, что до тошноты, стала смерть… ее телохранителя? Ее друга? ЕГО смерть. Кира вдруг осознала, что последние несколько месяцев ее жизни были тесно связаны с отношениями с НИМ. Она думала о нем, она злилась на него, удивлялась ему, была ему благодарна, терпела приступы омерзения от его характера и глотала слюни, украдкой пялясь на его фигуру. Это он сопровождал ее на любой концерт, на любую выставку, на любое мероприятие, даже на балет. И это он никогда не увиливал от обсуждения этих мероприятий, хотя чаще всего раскритиковывал все в пух и прах. Он был умен. Это именно он рассказал ей о механизме обратного тока энергии по телу при сильном стрессе, что позволило ей высчитать погрешность и оформить в программе ключ исправления помех – она вообще иногда забывала, что он не работает с ней в лаборатории, а по сути является оперативным агентом. Пес был ей критиком, советчиком, мог привести ее в чувства от бабьей истерики одним словом и мог поддержать одним взглядом. Он понимал ее черный английский юморок и сам шутил точно также, и частенько рассказывал забавные байки из своего прошлого. Это именно он был с ней рядом в это сложное время, когда ей казалось, что мир утратил надежность и постоянство – и он удержал ее от отчаяния своей собственной надежностью и постоянством. После того, что она видела в Ганолвате, Блуме и Дродорфе, она не могла и представить, что что-то вообще может сломать этого человека. Да, в конце концов, он спас ее жизнь и не отказался от нее, когда Волфтейн предложил бросить это безнадежное дело (она была на сто процентов уверена, что он предложил). Ее жизнь переплелась с его, пропиталась его присутствием. Этот грубый, но умеющий, казалось, все на свете, надежный, как земля и вспыльчивый как огонь человек незаметно проник в самый центр ее мира. Как же она этого не заметила?

– Фауст?..

Мертв. Умер. Осталась телесная оболочка, пробитая, поврежденная – и пустая. В этом теле не было уже Фауста. И что самое ужасное, его теперь нигде больше не было. Когда погиб Джекоб, она чувствовала себя иначе. Там был страх, острое, колкое горе и даже скорее вина – но такой бесконечной, черной и безнадежной пустоты не было. Отупляющей пустоты, заполонившей сначала грудь и живот, потом все тело до кончиков пальцев. Порой горе накрывает волной и провозит мордой по гальке. После горя-волны больно, но можно очнуться, отплакаться, оклематься, зализать раны и выбраться на берег. А сейчас она чувствовала такую тяжесть, от которой не поднимаются.