Чтение онлайн

Идет время, меняются сезоны, минует год, другой, вершится круговорот пахота – сев – жатва. По деревням ходит вожак медведя, уроженец Пиренеев. У зверя плешь и потертости от намордника. Обитатели Пюи-Ларока торопятся на площадь – поглазеть, как мишка ходит на задних лапах, сидит на стуле и танцует под каштанами в платье с оборками. Вожак аккомпанирует ему на свирели. В июле начинается сбор чеснока: его заплетают в косы и развешивают на гвоздях, вбитых в балки. Элеонора знает все укромные места вне курятника, где несутся куры, она собирает яйца и относит матери. Однажды в сковороду из скорлупы выпадает сформировавшийся цыпленок. В разгар лета воздух, напоенный запахами смоковниц и лошадей, пьянит Элеонору сильнее водки. Она лежит рядом с Альфонсом неподалеку от пасущихся свиней, прикрыв глаза ладошкой от солнца. Иногда она раздвигает пальцы, один за другим, как будто играет с лучами в прятки. Мать стоит коленями на соломе, зажав между ними гуся. Она вставила ему в горло воронку и сыплет через нее зерно. Подоткнутая юбка обнажила варикозные ноги: вены обвились вокруг голени, как змеи вокруг кадуцея [8] . Когда ноги болят слишком уж сильно, женщина заматывает их бинтами, нарезанными из старых простыней. Стоит Элеоноре пожаловаться на зубную боль, и мать ведет ее на рынок, к зубодеру, тот делает свое дело, и на обратном пути заплаканная девочка то и дело сплевывает кровь и трогает языком мягкую пустую лунку. В конце поста они отправляются в деревню смотреть на красавцев-быков, предназначенных для четвергового принесения в жертву, накануне Страстной пятницы. Фермеры горделиво проводят их по улицам. Жизнь течет своим чередом.

Уже в первые весенние дни отец больше не сидит на трухлявой деревянной скамейке, из кровати вылезает, чтобы поесть, выглядит страшно исхудавшим, почти прозрачным, и матери приходится поддерживать его локоть, когда он несет ко рту ложку с супом. Окаменевшие сгустки мокроты навечно застряли в его бороде, рубашки не отстирываются от множества разнообразных пятен. Каждый понедельник приезжает доктор и осматривает больного в молчаливом присутствии его жены. Женщина устала и разуверилась, поэтому сидит за столом и не вмешивается, а отец покорно открывает рот, кашляет и отхаркивается, когда велит врач. Наконец тот ставит на стол кожаный саквояж, пахнущий эфиром, привычными движениями собирает инструменты, повторяет одни и те же слова и предписания, иногда предлагает «вариации на тему» неэффективного лечения, выпивает стаканчик водки или муската, принимает от женщины несколько почерневших монет, кланяется, приподняв шляпу, и уходит, произнеся традиционное:

– Ну, до понедельника.

Они не говорят ни слова, пока коляска доктора не выезжает со двора, потом встают, как по команде, и каждый возвращается к своим занятиям. Женщина сдается и зовет костоправа из соседней деревни. Он знаменит тем, что ловко вправляет вывихи, снимает жар и выводит бородавки. Целитель кладет руки отцу на грудь, бормочет молитвы, чертит крест длинным, черным от грязи ногтем, потом поворачивается к женщине и кивает. Считается, что детишкам можно сбить температуру, приложив ко лбу рассеченную надвое голубку, и мать сворачивает шею белому голубю – авось сойдет! – взрезает грудину, раздвигает белоснежные перья и кладет птичку теплыми синеватыми внутренностями на лоб мужу. Он ворчит и пытается сбросить мертвое тельце, голова с открытым клювом касается его темени и падает в подушки.

Однажды сентябрьским утром Марсель берет Элеонору с собой. Они долго идут по полям, минуют карьер, где добывают бутовый камень и щебенку, пересекают залежные земли, огибают ложбину, заросшую кустами, среди которых виднеются осевшие останки старой риги. Как и каждое утро, паук-крестовик разрушает свою паутину и начинает плести ее заново с немыслимым для человека терпением. Небо посветлело, в воздухе летают отяжелевшие от пыльцы пчелы. Земля под ногами выгибается, как круп першерона. Время от времени Марсель и Элеонора останавливаются и задирают головы, чтобы полюбоваться полетом аэропланов. Их величественные тени медленно плывут над долиной. Отдохнув, мужчина и девочка поднимаются на лесистый холм, перешагивают через спутавшиеся, поросшие мхом ветки. Марсель идет впереди, прокладывает дорогу Элеоноре – сбивает посохом колючие ежевичные лианы, топчет пористые пеньки, рассыпающиеся в мелкую труху. Девочка проскальзывает вперед, обгоняет спутника на несколько шагов и тут же возвращается. Так в молчании доходят они до опушки рощицы, главенствующей над долиной. Вдалеке струит спокойную зеленоватую воду ручей, радуют глаз геометрически правильные прямоугольники пашни. В нескольких километрах от них кавалерийские дивизии и пехотные части направляются на позиции, чтобы начать большие маневры. Элеонора садится рядом с Марселем на поваленный ствол дерева. Она не знает, за чем они наблюдают, и не решается спросить, но ее сердце трепещет при виде вооруженных солдат. Они идут по склонам круглых холмов, сверкая кожаными сапогами, или едут верхом, вид у них потрепанный и какой-то нервный. Девочке кажется, что они сидят так уже много часов, Марсель наблюдает за выдвижением дивизий, идущих впереди всех армий, и западный ветер иногда доносит до них неразборчивые возгласы стрелков и гусар, обрывки команд или лошадиное ржание. Когда они наконец отправляются в обратный путь, Марсель выглядит задумчивым и мрачным. Элеонора осмеливается взять его за руку, он как будто не замечает этого, но сжимает ладошку девочки в своих загрубевших от работы пальцах. Мать читает отцу из газет, как разворачиваются маневры. Военный министр постоянно находится в департаменте. Толпа приветствует тяжелые 120-миллиметровые пушки системы Банжа из стали, окрашенной в защитный зеленый цвет. Женщина читает старательно, ведя по строчке грязным и словно бы граненым ногтем. Она покупает «Женский крест» или «Религиозную неделю», хотя фермер всегда предпочитал «Республику трудящихся», «Пробуждение коммун» и «Гасконскую независимость». Мать вырезает из газет и альманахов репродукции с изображениями святых и картин на религиозные сюжеты, а потом они желтеют и сморщиваются на стенах. Она комментирует статьи и новости, подтверждающие ее идею далекой, но неизбежной гибели мира. Фермерша проникается глубоким интересом к африканскому театру военных действий [9] и продвижению французских батальонов по враждебным территориям. Она внимательно рассматривает отретушированные фотографии безжалостной природы, портреты дикарей и адских чужеземных животных. Война на Балканах, сражения, мертвые тела пехотинцев в траншеях, священник у братской могилы… Все это будоражит ее воображение. В тот час, когда глаза отца подергиваются туманом, она с волнением вспоминает свидетелей, видевших мироточение бронзовой статуи папы Мартина V в церкви Сен-Жан-де-Лоран, этот знак предвещал скорую смерть Пия X.

Она читает вслух из приобретенного на рынке номера журнала «Иллюстрасьон» об ужасных испытаниях, которые выпали на долю болгарского гарнизона на острове Тунджа, где солдаты агонизируют и умирают под деревьями с корой, объеденной до высоты человеческого роста. «Вот он, истинный ад! Раздающиеся вокруг стоны и хрипы терзают вам слух, пробирают до дрожи. Назначенные в похоронные команды бойцы безустанно снуют туда-сюда с носилками, отыскивая мертвых. Одни – с бледной, обтягивающей скелет кожей, напоминают мумии, другие почернели и раздулись. Те, кто пока жив, лежат на воздухе, под чудным весенним солнцем, у готовых зазеленеть деревьев, на влажном песчаном берегу реки, и проточная вода разносит заразу дальше. Несчастные, впавшие в скотское состояние, источают из всех отверстий зловонные отходы жизнедеятельности. Немногие сохранившие достоинство и стыдливость ползут на четвереньках к клоаке, чтобы там, в полумраке, испустить последний вздох. Каждое утро она полна мертвецов, скончавшихся в страшнейших судорогах».

Женщина удовлетворенно качает головой, что, по-видимому, должно означать: «Сколько раз я предупреждала о том, что человек слаб и привержен злу? Вот вам и последствия, и заслуженная кара!»

Раньше мир вокруг фермы заполнял своим присутствием отец. Он делал привычную ежедневную работу, обрабатывая землю неподалеку от пасущегося скота. Теперь жизнь мужчины протекает в единственной комнате дома. Его присутствием пропитаны стены и мебель, в силу обстоятельств он все больше замыкается в себе, а работает Марсель, без которого семье теперь не обойтись. Мать господствует над умиранием мужа. Никто, даже дочь, не имеет права проявлять заботу. Со дня своей мрачной свадьбы женщина едва переносила присутствие супруга и была вечно раздражена. Первые признаки болезни не вызвали у нее ничего, кроме отвращения. Теперь же она сидит у изголовья кровати, ловит каждое движение, каждый стон умирающего и молится, молится, молится. Неизбежный скорый уход спутника жизни не переворачивает женщине душу, она слишком привержена собственным суевериям, но мир дрогнул, и она цепляется за него с упорством отчаявшегося: не дам ему умереть – удержу реальность от неотвратимых потрясений. Фермерша верит – да полно, верит ли? – что муж может пребывать в растительном состоянии до скончания времен, и, если она очень постарается, равновесие жизни на ферме, нарушенное появлением Марселя, восстановится. Она была против вторжения в их жизнь постороннего, считала, что парень (пусть даже он дальний – седьмая вода на киселе! – родственник) станет нахлебником, ведь муж будет работать сам, пока сможет. Ей пришлось смириться с присутствием Марселя, но его появление совпадает с угасанием отца, и она считает, что чужак питается жизненной силой старика, паразитирует на нем и ни в чем себе не отказывает, осваиваясь с хозяйством, скотиной и всем прочим. Фермерша не доверяет Марселю. Общаются они без слов. Фермерша ограничивается тем, что кладет ему еду в тарелку, подогревает воду для мытья да следит краем глаза, но никогда не смотрит в лицо. Ей и в голову не приходит распространить на Марселя свое влияние, она инстинктивно чувствует, что он не дастся, защищенный, как коконом, своей молчаливостью и одиноким рвением в работе. Женщина опасается того неназываемого, что зреет в чужаке и обязательно вызреет. Давным-давно, если рождался поросенок с рыжей шерсткой, его топили как «неправильного», «порченого». Пламенеющая шевелюра Марселя и его бледная кожа кажутся женщине дурным знаком. Ничего, скоро парню стукнет девятнадцать, и она не пожалеет денег на ботинки из бычьей кожи, лишь бы призывная комиссия забрала его на военную службу.

В холодные осенние дни, отмеченные медленным и мучительным угасанием отца, Элеонора бродит в окрестностях фермы. Держится в отдалении, в компании животных. Выполняет поручения матери: доит коров, ходит к булочнику, где стоит общинная печь, водит свиней на сбор желудей и сопровождает мать на рынок продавать поздний лук-порей, яйца, кроликов или птицу. Лишившись отцовской защиты, девочка сильнее, чем раньше, опасается тесного соседства с матерью, которой вынуждена подчиняться. Фермерша молится с удвоенным рвением и принуждает к тому же дочь. Колени Элеоноры стерлись о земляной пол, покрылись мозолями, стали нечувствительными к боли. Девочка исподтишка следит за матерью, дожидаясь, когда та соберется в церковь и нехотя поручит больного ее заботам. Элеонора ничем не выдает своего нетерпения, но, оставшись одна, бежит к отцу, обхватывает его длинные узловатые пальцы, гладит ладошкой вздувшиеся вены, потом откидывает льняные простыни, одеяло, берется за худющие ноги (бедра и лодыжки превратились в болтающиеся кожаные мешочки) и помогает фермеру подняться и сесть рядом. Она обнимает отца, чувствуя, как вздымаются от тяжелого дыхания ребра под ночной рубашкой. Если отец решается сделать несколько шагов, не отходя далеко от стола, девочка поддерживает его, и больной волочит за собой голые ноги, как мертвый груз. Элеонора снова усаживает отца на край кровати, набивает грелку крупными углями, кладет ее под простыни, чтобы согреть шерстяной матрас, достает из шкафа старый кожаный кисет и протягивает ему. Фермер нетерпеливо развязывает тесемки, набирает щепоть табаку, закладывает под нижнюю губу, ложится, вытягивает руки вдоль тела, закрывает глаза и наслаждается темной терпкой слюной, потом сплевывает в ладонь Элеоноре, а та бросает жвачку в огонь. Когда отцу хочется облегчиться, она послушно отворачивается, потом накрывает ночной горшок, подтыкает одеяло и ложится рядом, прижавшись к длинному исхудавшему телу. Его бьет дрожь, он смотрит на дочь огромными глазами, не отводя взгляда. К возвращению матери Элеонора сидит за столом, поглощенная чтением молитвенника. Крестьянка молча развязывает платок, обводит комнату подозрительным взглядом, щупает лоб задремавшего мужа, спрашивает «он сходил?». И, услышав тихое «да, мама», внимательно исследует цвет и плотность испражнений, иногда разгребает их длинной палочкой, как древние предсказательницы судьбы, и под любым предлогом отсылает дочь из комнаты. Элеонора идет к Марселю – он в каком-то смысле заменяет девочке отца и проявляет к ней искреннюю привязанность. Она сопровождает Марселя в поле, иногда помогает, чаще играет неподалеку. Они не разговаривают. Элеонора роется в земле, собирает червей для домашней птицы или бросает поноску Альфонсу. Взгляд Марселя, его улыбка утешают девочку, развеивают сердечную печаль. Элеоноре нравится работа Марселя, она следует за ним по пятам, когда он пашет и тяжело отдувается, крякая от натуги. Она вдыхает запах пота, идущий от свитера. Наверное, все дело в его белой коже и тайных складках тела… – решает она. Весной Элеонора видела, как в слоистых трещинах скал совокупляются гадюки: аспидовые переплетались, вибрировали, сливались в клубок. Марсель кажется ей таким же клубком, незнакомой силой, рождающей отклик у нее в животе.

По вечерам Марсель подтаскивает скамейку к изголовью кровати отца и во всех подробностях описывает, как прошел день. Говорит тихо, особым – почтительным – тоном. Объясняет, что, по его мнению, сейчас выгоднее выращивать скот: денег можно выручить больше, а рабочих рук нужно меньше. Иногда отец кивает, соглашаясь, но в обсуждение не вступает, как будто дела фермы его больше не волнуют. Патриарх больше не может самостоятельно совершить туалет, и Марсель помогает ему помыться.

Женщины отстранены от ритуала омовения. Марсель осторожно, даже нежно, раздевает отца, сажает его на табурет у очага, мочит в лохани с горячей водой мочалку и осторожно намыливает болезненно-бледную кожу, массирует одной рукой ослабевшие мускулы, другой растирает плечи, руки, лодыжки. Рукава его рубахи закатаны до локтя, по рукам течет серая пена. Отец отдается на волю молодого человека, забыв о стыдливости. Элеонора может лишь воображать себе творящееся действо, но аура ритуала окутывает Марселя тайной и возвышает его. Тело отца подобно кораблю-призраку, он едва дышит. Заботы членов семьи, каждый торжественный жест освящают умирающего, пародируя литургические обряды. Когда мать моет мужу ноги, чтобы взбодрить его, она на мгновение воображает себя грешницей, которая в доме фарисея омыла слезами ноги Сына Божия и умастила их благовониями. А Элеонора мысленно вкладывает в уста отца слова Спасителя: «Она сделала, что могла: заранее подготовила тело мое к погребению».

В свинарнике, в тесном выгороженном загоне, куда не проникает свет дня, содержится животное, предназначенное для откорма. Низкая дверь из толстых дубовых досок обеспечивает людям доступ к кормушке. Каждое утро и каждый вечер Элеонора выливает туда темную воду из-под вареной картошки, смешанную с остатками еды и черствым хлебом. Животное подрастает в полной темноте. Иногда в щель между досками проникают лучи света, и хряк забивается в угол. Элеонора поднимает щеколду, приоткрывает дверь и чувствует его горячее едкое дыхание, видит налившийся кровью глаз, рыло в пене и грязный, в коричневых корках, волосатый бок. Девочка торопливо выливает ведро, захлопывает и запирает дверцу, а животное накидывается на еду, чавкая и судорожно сглатывая. Элеонора хорошо знает свиней – лучше, чем любую другую домашнюю скотину (подсознание хранит память о том, как мать подложила ее к соску свиноматки), и никогда не забывает об их уме и коварстве, ненасытном аппетите и огромной силе. Свинья, которую откармливают, пряча от чужих глаз, овеяна для девочки ореолом загадочности. Зверь без имени, медленно увеличивающийся в размерах, существо из мифа или легенды, никогда не исчезающее окончательно, даже лишившись всей крови. Оно – порождение тьмы и снова и снова является в этот мир. Чтобы вычистить загон, животное выгоняют силой, иногда даже бьют, если оно упрямится. Свинья выскакивает на свет божий подобно сверчкам, которых Элеонора любит вспугивать жаркими летними днями. Она сует длинную соломинку в их подземные галереи или задирает юбку и писает на них, пока ошалевшие насекомые не выпрыгнут наружу. Нынешний хряк похож на предыдущих, но он куда как свирепее, как будто одичал и стал непредсказуемым. Элеонора ведет себя осторожно – прячется за спинами мужчин, а те орут на зверя и тычками удерживают его на месте. Отец зовет Альбера Бризара, чтобы выхолостить свинью на откорм, иначе она не будет толстеть и даже может скинуть за день нагулянное за месяц. Бризар вводит железную воронку в промежность животному и медленно сыплет внутрь охотничью дробь. Металлические зернышки врастают в матку и яичники – и дело в шляпе! Только Бризар умеет определять, какой способ холощения лучше подходит тому или иному животному. Иногда он загоняет свинью в деревянную клетку, между прутьями которой можно просунуть руку. Ставит у ног кожаный саквояж, достает острое лезвие, рассекает свинье бок, та верещит и отбивается, но тщетно. Мастер с искривленной ступней сует указательный палец в рану и шарит в брюшине, пока не нащупает раздувшиеся яичники, подтягивает их к выходному отверстию, надавливая большим пальцем на кожу. Вынимает моток проволоки, отрезает кусок и перевязывает артерию и овариальную вену, потом удаляет необходимое и зашивает живот.

Каждый год перед Днем Всех Святых животное забивают. Суета начинается рано утром. Мать, дочь и несколько женщин с соседних ферм – Лафабриха со снохой, молодая Ларок с выводком невыразительных детишек – кипятят воду, готовят тазы и большой ушат из просмоленного дерева. Бризар точит оселком нож. Взбодрившийся отец просит, чтобы ему помогли встать и одеться. Мать семейства протестует, но не может переупрямить его. Рубаха болтается на исхудавшем теле, брюки приходится подвязать веревкой, чтобы не упали. Отец напоминает флюгер на ветру, его шатает, он тяжело опирается на руку Элеоноры. Мужчина замирает на пороге. Стоит, подняв лицо к холодному солнцу. Вдыхает полной грудью привычный и такой утешительный запах навоза и медленно разлагающихся опавших листьев, которые улеглись на землю под голыми черными деревьями, что растут вокруг фермы. Дочь замечает, как по телу отца пробегает дрожь наслаждения. Шаркающими шагами он добирается до любимой трухлявой скамейки и усаживается на нее. В последний раз. Мать накидывает ему на плечи два толстых одеяла.

– Потом не жалуйся, я тебя предупредила…

Отец как будто не слышит. Он отворачивается, смотрит на подбежавшего Альфонса. Пес обнюхивает его. Человек протягивает руку, чтобы погладить легавую по седеющей голове, но Альфонс пятится от него, поджав хвост. Глаза отца наполняются слезами. Вскоре от свинарника доносится истошный визг. В центре двора крутится и громко лает пес. Бризар поднимается, сгоняет большим пальцем кровь с ножа. Появляется Марсель. Он изо всех сил тянет за собой на свет свинью на веревке, у нее спутаны ноги. Животное упирается, падает на бок, исходит белой пеной и не умолкая издает протяжные гортанные стоны. Мать держит таз, подходит кольщик [10] , солнце, отразившись от лезвия ножа, освещает лицо Марселя, а животное вдруг сдается и замирает в кольце крепких рук. Его глаза смотрят в голубое небо с низкими белыми облачками тумана, дыхание замедляется, мочевой пузырь опорожняется. Отец наблюдает со скамейки, одобрительно кивает. Альбер Бризар погружает клинок в шею свиньи по самую рукоятку, перерезает артерию одним движением руки, выдергивает нож, и перекачиваемая сердцем кровь толчками льется в таз, прижатый к краям раны. Суровое лицо матери и верх ее белой блузки покрываются красными крапинками. Элеонора проскальзывает между взрослыми и кладет руку на спину агонизирующей свиньи. Мать разгибается, отдает таз соседкам, и те уносят его. Крестьянка и не думает стирать кровь с бровей и щек. Мужчины берут ставшую податливой тушу и поднимают ее, чтобы вылились остатки жидкости, потом кладут в деревянное корыто. Женщины приносят из закутка за кухней кипяток и льют его на тушу. В воздух поднимаются клубы горячего пара, фермерши вскрикивают и отскакивают. Мужчины, вооружившись скребками и ножами, быстро чистят ошпаренную шкуру – фррт, фррт, фррт, – и вот уже по поверхности мутно-серой воды плавает щетина, приставая к их запястьям. Чистую свинью затаскивают на приставную лестницу, растягивают ноги и привязывают бечевками к перекладинам. Бризар вставляет нож в рану и взрезает шею, обнажает и рубит трахею. В раскрытых дисках шейных позвонков виднеется красный костный мозг. Голоса становятся громче, двор заполняется детскими криками. Ребятне надоел спектакль, и они весело носятся среди кур. Свиные ножки с копытами отрублены, хрящи и сухожилия перерезаны, кости раздроблены. От внутренностей поднимается сладковатый парок. Альбер Бризар терпеливо освобождает желудок, вытаскивает кишки, отделяет анус, иссекает розоватый ливер, кромсает нервы и бросает липкую смердящую массу в чан. Женщины немедленно его уносят. Элеонора сидит рядом с отцом и смотрит на мать. Та выглядит непривычно приветливой, улыбается и вместе с соседками полощет внутренности. Руки женщин испачканы желчью и дерьмом, они ловко орудуют маленькими ножничками, и вот уже перед ними лежат длинные прозрачные фризы из плоти. Из свиной головы вылущили глаза, сварили ее до готовности и счистили все мясо – его пустят на паштет. Ножки тоже варят – с ароматными травами. Окорока солят и вешают сушиться под балками. Растопленный жир разлит по горшочкам. Дети вкусно хрустят кусочками жареной кожи, их рожицы и пальцы блестят от жира. На ферме пахнет экскрементами, едким дымом, металлом и кухней. Несколько часов спустя люди сидят за столом и угощаются горячей кровяной колбасой и гольем, томленным в соусе из вина пополам с кровью. Они макают в него толстые ломти хлеба, даже отец ест с удовольствием. Этой ночью Элеоноре снятся утес над Тивериадским озером и свиньи, тысячами бросающиеся с высоты в воду, их тела плавают на черной маслянистой поверхности и тонут в бездонной пучине.