Чтение онлайн

В одно и то же время, в одном и том же месте рождаются, живут и умирают люди и животные: каким-то чудом или на свое несчастье, отец дотягивает до середины марта, потом наконец испускает дух. Дни напролет он лежит на кровати, из-за дверей, отгораживающих его от остального пространства комнаты, проникают гнилостные запахи агонии и непрерывные стоны, больше похожие на хныканье ребенка или скулеж попавшего в капкан животного. Временами на отца нападает жесточайший кашель, и на простыни летят густые кровянистые ошметки бронхов. От него остались кости да выступающие хрящи. За несколько дней тело в местах соприкосновения с кроватью покрылось пролежнями, сильнее всего пострадали ягодицы и пятки. Доктор вычищает мертвую плоть, дезинфицирует и накрывает корпией. Ураганная диарея совсем измучила фермера, но у него уже нет сил просить горшок. Он совсем ничего не ест, разве что несколько ложек супа, так что непонятно, что извергает тело. Его прогорклая моча пахнет лекарствами, он облегчается прямо в кровать, и мать все время меняет белье, стирает и кипятит простыни. После смерти отца на матрасе, набитом шерстью, останутся разводы неопределенного цвета, и крестьянка перевернет его на другую сторону. Воздух заражен невыносимой вонью испражнений. Мать, Марсель и Элеонора с трудом удерживают рвотные позывы, когда садятся за стол. Стоит отцу открыть рот и произнести нечто нечленораздельное, ужасный запах его дыхания открывает окружающим правду о творящейся внутри алхимии умирания. Поднять его с постели, чтобы помыть, невозможно – слишком велик риск переломать хрупкие кости, – и Марсель намыливает страдальца рукавичкой, бережно и нежно, но он все равно кричит от боли. Мать и дочь проявляют деликатность и отворачиваются, отец же совершенно утратил стыдливость и все время отбрасывает худыми забинтованными ногами одеяло, выставляя напоказ исхудавшее тело и сморщенный стручок среди все еще черных лобковых волос. Мать больше не отходит от кровати, жалуется на несправедливость судьбы и проклинает знахаря, не сумевшего обратить сглаз на тех, кто его наслал.

Элеонора выходит из дома, и Альфонс сопровождает ее, но ведет себя иначе, чем всегда: не прыгает в канаву с водой, а держится рядом, то и дело отряхивая промокшую под дождем шерсть. Девочка и пес бредут мимо опустевших полей, в сером «пузатом» небе над их головами летают луговые луни – они охотятся на крольчат и землероек, высматривают добычу, пикируют вниз и хватают зверьков. Те едва успевают издать предсмертной крик. На колючей проволоке изгороди висят клочки шерсти, насквозь промокшие овцы смотрят издалека на путников. Добравшись до деревни, Элеонора стучит в дверь дома священника, но в ответ слышит только эхо своих ударов. Она усаживается на ступеньку и опускает шерстяной платок пониже на лоб. Альфонс прижимается к боку маленькой хозяйки. Она обнимает пса, запускает пальцы во влажную горячую шерсть у него на животе и чувствует, как бьется под ребрами собачье сердце. Дождь и ноги людей и животных превращают площадь в грязную топь. Низ штанин и складки платьев заледенели от черной коросты. Шерсть местных собак свалялась до твердых, как камни, колтунов. Колеса двуколок и копыта скотины швыряют в лицо вонючую жижу, подобную той, что извергает организм отца. К Элеоноре подходят, задают вопросы, она отвечает, что мать прислала ее за священником. Люди понимают, что отец девочки вот-вот преставится и скоро придется служить заупокойную. На беду Элеоноры, отец Антуан отлучился в соседнюю деревню, а значит, сделав дело, обойдет все тамошние кафе и вернется не скоро. Девочка отклоняет приглашение зайти и подождать в теплой кухне, хотя из окна видны и дом священника, и главная дорога, ведущая к церкви. Сердобольная крестьянка выносит бедняжке кружку горячего молока, и Элеонора без аппетита съедает пенку, а угощение отдает Альфонсу. Пес так торопится, что обжигает губы и жалобно скулит. Время идет, бледный день угасает, подсинивая фасады домов. Верхушки каштанов теряются в предвечернем сумраке, когда наконец появляется отец Антуан верхом на ослике, которого ведет в поводу мальчик-хорист. Ребенок вымок до нитки, словно пережил Потоп, имени его кюре никак не запомнит и потому называет малышом или деткой – как и всех предыдущих служек, – но иногда гладит пухлой рукой по тонким волосам. Элеонора смотрит на старого толстого священника. Кюре напоминает бурдюк, дорога его укачала, и, когда ослик оступается в рытвине или натыкается на камень, он произносит неразборчивое ругательство или шепчет «мама», потом снова задремывает и просыпается только у паперти. Он слезает, ахая и охая, смотрит на девочку, отряхивает сутану, держась за шею ослика, чтобы не упасть, и поднимается на две ступени, пыхтит и отдувается, дыша свежим перегаром.

– Мать тебя прислала? – спрашивает он, роясь в карманах в поисках ключа.

Элеонора кивает, зубы у нее стучат от холода. Печальный мальчик привязывает к ограде смирившегося со своей участью мокрого ослика.

– Дело не может подождать? – жалобным тоном интересуется отец Антуан.

Элеонора молча качает головой. Кюре смотрит на тощее пугало, обреченно вздыхает, вставляет ключ в замочную скважину.

– Черт, черт, черт… Сходи за Раймоном Каррером и предупреди своих домашних, малыш, – велит он служке. Мальчик уходит. Отец Антуан наконец отпирает дверь и делает знак Элеоноре следовать за ним. Дом он снимает у мэрии за смешные деньги, в нем две узкие комнаты, прилегающие к ризнице. Здесь пахнет влажным камнем, деревянными скамьями, пыльными рассветами, а еще – развороченной несвежей постелью, устроенной в углу, между комодами, на которых стоят деревянные статуэтки, подсвечники и миска с остатками супа. Священник зажигает масляную лампу, оживляет огонь в чугунной печке, достает из ларя бутылку, наливает стаканчик и устраивается на сундуке, поставив локти на колени и подперев голову ладонями. С большого лысого черепа на пол капает вода. Элеонора смирно стоит у двери, Альфонс лежит у ее ног. Девочке кажется, что кюре заснул, но нет, он отдувается, кашляет, допивает рюмку до дна и выпрямляется.

– Да сядь же ты наконец! – прикрикивает он.

Элеонора не слушается, он окидывает ее взглядом и спрашивает утомленным голосом:

– Ты очень любила папу?

Девочка молчит, и он добавляет:

– Вот и славно, ты хорошая малышка, хорошая малышка, хорошая, очень хорошая… – на секунду клирик впадает в ступор, снова поднимает стаканчик и говорит назидательным тоном:

– Почитай отца твоего и мать твою, и Всевышний вознаградит тебя долгой жизнью!

В комнате тихо, только поленья потрескивают в печке да дождь выбивает дробь по покатой крыше дома. Наконец раздается стук в дверь и появляется церковный сторож Раймон Каррер в непромокаемой накидке.

– А где мальчик? – спрашивает кюре. Сторож разглядывает Элеонору.

– Его мать говорит, что в такую погоду даже пса своего на двор не пустит, а сынишка промок, замерз и наверняка заболеет, – объясняет он. Кюре реагирует на его слова кислой гримасой и раздраженно машет рукой. Каррер стягивает с головы берет и приветливо кивает Элеоноре, а отец Антуан тащится в ризницу, проводит там несколько минут и появляется в стихаре и пурпурной епитрахили, с приходским крестом под мышкой. В полотняную торбу он уложил священные масла, в руке держит бронзовый колокольчик.

– Вперед, вперед, – командует он, подталкивая Раймона и Элеонору в спины.

Процессия отправляется в путь. Первой идет Элеонора, худо-бедно освещая дорогу лампой. Другой рукой она звонит в колокольчик, но дождь заглушает звук. Альфонс бежит, петляя между лужами. Раймон Каррер несет крест на плече, поддерживая нижнюю часть левым локтем. Ливень струится по дереву, и траурный креп падает на растрескавшееся лицо Христа, глядящее в ночное небо, а его тело словно бы одето в саван. Крестьяне стоят у окон, освещенных теплым светом свечей, и смотрят, как двое мужчин и девочка шагают через площадь. Идущие навстречу женщины придерживают грязные юбки, но на колени не опускаются, только приседают и склоняют головы. Кузнец перестает бить молотом по наковальне и осеняет себя крестным знамением. В раскаленных углях лениво, как лава, мерцает подкова. Под амбарами и около винных складов сидят на цепи собаки. Учуяв Альфонса, они заходятся яростным лаем. Ребятишки прячутся от дождя под навесом, они тоже смотрят вслед молчаливой черной процессии, которая удаляется от деревни под хмурым усталым небом, обрушившим на землю потоки дождя. Скоро крики и лай стихают, Пюи-Ларок остается у путников за спиной, вокруг лишь глубокий наэлектризованный мрак и патина холмов, чьи очертания теряются в ночи.

Фазаньи курочки шебуршат в ежевичнике, какие-то маленькие голубые птички беззвучно прыгают по полю. Порыв ветра откидывает траурную ленту с лица Спасителя и уносит ее прочь. Кюре, церковный сторож и девочка застывают на месте и смотрят, как она летит в холодной ночи вдоль проселочной дороги, между падающими с деревьев листьями, возносится вверх и исчезает, стремительная и непредсказуемая, как вечерница [11] . Люди продолжают свой трудный путь. Отец Антуан пошатываясь идет по обочине, ступает по губчатой траве, то и дело поддергивая вверх сутану. Он что-то кричит, но до них доносятся только обрывки слов. Пурпурная пелерина хлещет его по лицу, и он замирает в странной позе – спина сгорблена, руки на бедрах. У придорожного распятия положено ненадолго задержаться, и священник присаживается, повторяя одышливым голосом:

– О Господи! О Господи! О Господи!

Кюре достает из торбы фляжку водки и делает глоток. Элеонора и сторож ждут, она неустанно звонит в колокольчик, он, насупившись, борется с ветром, который запутался в распятии, и тот больно давит ему на левое плечо. Пустую темноту ночи разрывает слабый свет лампы, зажатой в руке замерзшей девочки. Сверкнувшая молния высвечивает немую сцену – люди застыли, как испуганные лани, в ослепленных на мгновение глазах запечатлелся крест. Отец Антуан аккуратно убирает фляжку, сторож и девочка изо всех сил тянут его за руки, ставят на ноги, и скорбное путешествие продолжается. На огороженном лугу, под деревьями, стоят забытые невидимые коровы, только белки грустных глаз сверкают, когда мимо проплывает огонек лампы. На подходах к неразличимой пока ферме гром срывается с небес, ужасно напугав Альфонса, и пес улепетывает, не обращая внимания на крики Элеоноры. Молния ударяет в столетний кедр, и кюре бормочет блеющим голосом:

– И… если пойду я… долиной смертной тени… То не убоюсь… зла… ибо… Ты со мной… Твой посох… меня… защитит…

Очередной порыв ветра проносится над дорогой, и вымокший скользкий крест вырывается из рук Раймона и замирает стоймя, словно некая высшая сила сначала удерживает его в вертикальном положении, а потом перекидывает через канаву и укладывает плашмя на поле под паром. Отец Антуан и Элеонора застывают с разинутыми ртами, Раймон, «напробовавшийся» земли, с трудом поднимается на ноги, оскальзывается, снова падает, встает, сплевывает, утирает поцарапанное лицо. Толстяк-кюре и девочка молча переглядываются, Каррер вытаскивает крест из грязи, водружает на плечо и, перешагнув через канаву, возвращается на дорогу.

К тому моменту, когда они наконец добираются до дома, дождь успевает отмыть лица Спасителя и Раймона, и сторож со вздохом облегчения прислоняет распятие к стене фасада. Марсель открывает им дверь, они входят и замирают на пороге. Фермерша сидит рядом с телом мужа. Он умер без отпущения грехов. Руки и ноги покойника скрутила жестокая судорога, голова закинута назад, глаза смотрят в какую-то точку над спинкой кровати, рот приоткрылся, обнажив расшатавшиеся зубы, кадык едва не прорвал отощавшую шею, как будто он проглотил нечто большое и острое. Элеонора кидается к усопшему, обнимает еще теплое тело, целует в красивую серебристо-белую бороду.

На рассвете колокольный звон будит промокшую безмолвную деревню. Вдова закрыла простынями все зеркала, повернула лицом к стене единственную фотографию покойного мужа и подошла к кровати – нужно торопиться, пока тело не остыло. Женщина подсунула ладонь под затылок и положила голову на подушку идеально ровно, опустила мертвые веки, закрыла рот, подняв и подвязав нижнюю челюсть полоской марли (на висках наверняка останется ячеистый след). На столик рядом с изголовьем она ставит крест и блюдечко со святой водой, обмакивает в нее ветку букса. В полной тишине, со всем возможным почтением, вдова и Марсель обмывают покойника. Сквозь щели в закрытых ставнях просачивается голубой свет зари, зажженные свечи отбрасывают тени на лица живых. Они загасили огонь в очаге и вычистили золу. Марсель поднимает тело дяди, легкое, как вязанка хвороста. Мать протирает теплой водой каменеющую бледную плоть, встряхивает широкие простыни и разглаживает их ладонями. Они одевают фермера в парадный костюм, бывший на нем в день свадьбы и день крестин Элеоноры, теперь он делает его похожим на пугало. Марсель с силой разгибает мертвые руки, суставы щелкают, ломаются, и он укладывает их вдоль тела на саван, вдова не без труда вплетает в пальцы четки, расчесывает волосы и бороду, которые не перестанут расти до погребения. Она берет иглу и вычищает грязь из-под ногтей себе на ладонь. Осторожно отодвигает кутикулы. Закончив, женщина садится, открывает старый маленький молитвенник и тихо бормочет себе под нос псалмы. Вскоре появляется орда варваров-соседей: люди приходят пешком, приезжают на велосипедах или в двуколках, заполняют комнату. Вдова выглядит безутешной. Все по очереди подходят к кровати, крестятся, кропят покойному лоб святой водой, взяв веточку букса. Капли воды застывают на оплывшем лице. Крестьяне устраиваются на скамьях, стоящих вдоль стен, не знают, куда деть руки, и кладут их на узловатые колени.