Чтение онлайн

— Ну как, светики готовы? — спросил Щербатый.

— Светики всегда готовы, — ответил человек с бородой, отхлебнув чаю. Потом неторопливо закрутил крышку на термосе и громко крикнул: — Зажечь свет!

В разных углах зала, как эхо, зазвучали голоса:

— Зажечь свет!

— Включай десятку!

— Давай полный!

А я сообразил, что человек с бородой — оператор, а светиками Щербатый называет его помощников. Но светики были не очень-то готовы: бородатый оператор еще битый час бегал, глядя через темное стеклышко на прожекторы и выкрикивая что-то непонятное:

— Шире шторки… Опусти шторку… Поставь негра… Поближе к пацану.

Щербатый объяснил, что я должен делать. Задание было несложное. После слов «не трогай эту загородку» и перед словами «видишь, говорил я» мне следовало шлепнуть девчонку, мою партнершу, которой оказалась Дака. За ней, конечно, притащился котенок и сразу стал играть с электриками, напрочь позабыв, зачем он здесь. Щербатый сказал мне, что у котенка есть дублер, то есть заместитель, который будет вместо него играть в трудных или опасных сценах. А этот возомнил себя актером и уже немного зазнался.

Потом, когда наконец дали полный свет, все принялись друг на друга шикать. Стало тихо, только где-то в глубине зала стучали молотками рабочие. Нас с Дакой поставили перед камерой. Спинка стула должна была изображать эту таинственную загородку. Опять все закричали наперебой с разными интонациями: «Готовы… Готовы? Готовы!»

Потом Щербатый крикнул: «Камера!», какая-то девица хлопнула у меня перед носом одной черной дощечкой о другую и что-то прокричала противным голосом, а я сказал то, что от меня требовалось. Но только я собрался ударить Даку, как увидел ее глазки, похожие на смородинки, и в них такое уважение, что, вместо того чтобы ударить, я погладил ее по спине, ну, может, чуточку ниже. Кстати, все это продолжалось не дольше трех секунд.

— Стоп! — крикнул Щербатый. — Никуда не годится. Ты же должен был ее ударить.

— Она будет плакать…

— Ты лучше о себе заботься. Сниматься хочешь?

— Хочу.

— Тогда не халтурь, а делай, что тебе говорят.

И все повторилось заново. На этот раз я здорово приложил Даке. Она завопила и с ревом кинулась в темноту зала.

— Стоп. Хороший дубль! — завопил Щербатый.

Девица с черной хлопушкой вылезла из-за камеры ужасно злая.

— Ты почему переврал текст?

— Я не перевирал.

— Как это? Вместо «не трогай эту загородку» сказал «не трогай этой загородки».

— Потому что так правильнее.

— Пан сценарист! — крикнула девица. Толстяк поспешно приблизился. Выслушал жалобу и почему-то раскипятился.

— Я не позволю искажать текст. Безобразие! Мало того, что платят гроши, еще и не считаются.

— Послушайте, — примирительно сказал я. — С отрицанием употребляется родительный падеж, а не винительный. Это, наверно, машинистка перепутала.

Пан сценарист закрыл глаза, пошептал что-то, проверяя падежи. А потом делано рассмеялся:

— Ты прав, герой. Машинистки в кино — особая статья. Говори, как тебе проще.

И, кажется, опять хотел погладить меня по голове, но передумал. Стал рассказывать девице, как его сочинения корежили в издательствах, даже в заграничных, мимоходом упомянув о наградах, которые неоднократно получал.

На третий раз я вроде сыграл правильно, потому что Щербатый весело крикнул:

— Спасибо. Мне нравится. А тебе?

— Нашему брату всегда все нравится, — без энтузиазма ответил бородатый оператор и потянулся за термосом.

Тут я заметил между какими-то перегородками Лысого, то есть режиссера; рядом с ним на стульчике сидела недовольная блондинка в странном пластиковом комбинезоне, сквозь который все просвечивало. Быстро поплевав сухими губами, режиссер сказал:

— Не то. Безнадега. Ничего он не может. Щербатый, который окончательно на мне зациклился, подошел и сказал очень вежливо:

— Я не согласен, пан Войцех. У него специфическая внешность, вылитый Птер.

— Много вы понимаете! — завопил режиссер. — Банда лоботрясов! Все я за вас должен делать!

— Войтусь, — сонно протянула недовольная блондинка. — Тебе нельзя волноваться.

— Я вообще прекращу съемки. Группы нет, актеров нет, текста нет! Надоела эта самодеятельность!

— Прошу прощения, а какие у вас претензии к тексту? — с обидой вмешался толстый сценарист. — Вы его сами тысячу раз переделывали. Я просто не узнаю своей книги.

— Потому что это дурацкая байка для безмозглых детишек.

— Ну, знаете!

— А мне нужно… как бы вам сказать… чтобы глубина была, чтоб звучало по-современному. Я не могу снимать старомодную белиберду. В фильме должен ощущаться дух времени, атмосфера сегодняшнего дня. Все, прекращаю съемки. Надоело.

И, бешено сплевывая, повернулся, собираясь уйти, но сценарист схватил его за свитер:

— Пан Войтусь, ведь можно еще что-то придумать, что-то изменить, добавить. Вы сами говорили, что над фильмом работают вплоть до премьеры.

Бесшумно, словно призрак, появившийся Щетка взял меня за ухо:

— Пошли отсюда, Гжесь, это не для детей картинка.

И поволок меня в какой-то длинный коридор.

— Ничего не вышло, — мрачно сказал я. — Столько нервотрепки, и все зря.

— Спокойно, сынок. Будет он снимать. Мадам сама нашла эту книжку и пожелала сыграть добрую волшебницу, так что Лысый будет снимать как миленький!

— А я?

— А ты? Посмотрим. Экран покажет. Иди в кассу.

Какой-то мужчина, беспрерывно сыпавший шуточками, выдал мне шестьдесят злотых. На беду притащился Заяц, директор картины. Уставился в окно своими белыми глазами и уныло забубнил:

— Номер не пройдет. Мы не имеем права. У него нет опекунов.

— Ты, Заяц, — сказал Щетка таким голосом, что любой прохожий на темной улице, не пикнув, отдал бы ему пальто. — Катись со своими правилами знаешь куда? Я его опекун, усек?

В коридоре меня догнал Щербатый.

— Где тебя в случае чего искать?

— Вы думаете?..

— Ничего я не думаю. На всякий пожарный.

— Я временно живу у знакомых. У них есть телефон.

Я стал спускаться по лестнице, тупо глядя на фотографии актеров на стенах. Кто-то поднимался мне навстречу. Я слышал дробный перестук твердых каблучков. И вдруг на площадке между этажами чуть не столкнулся с той, в джинсах, имени которой мне не хочется называть. На этот раз она была не в джинсах, а в моднющем платье и плаще, кажется импортном. Вообще-то, я даже задел ее плечом, она отскочила как ужаленная и сказала: «Извиняюсь», хотя виноват был, скорее, я.