Звезда Альтаир
Шрифт:
Вяткину не терпелось выехать из Андижана, и вскоре арба Эсама-ходжи увозила их по ошской дороге.
Ехать пришлось длинным, растянувшимся на много верст пригородом. Дорога долго петляла среди узких закоулков и улочек, пока не вырвалась на просторы полей и виноградников, бахчей и обсаженных тутовыми деревьями хлопковых плантаций. В воздухе накрепко устоялся запах, поля, ила, аромат проклюнувшихся почек высокого тополя, горький дух деревьев, покрывшихся клейкими листочками.
Глава V
Кровать Абу-Саида Магзума стояла в беседке госпитального сада. На столе возле кровати — раскрытая книга «Бабур-наме» знаменитого основоположника династии Великих Моголов. Сидя в покоренном индийском городе и тоскуя о родине, Захирутдин Бабур вспоминал о прелестях Ферганы.
«Еще один город — Ош, — писал он, — стоит к востоку от Андижана, в четырех часах пути. Воздух там прекрасный, проточной воды много; весна бывает очень хороша. О достоинствах Оша дошло до нас много преданий.
К юго-востоку от крепости стоит красивая гора, называемая Бара-и-Кух. На вершине этой горы Султан Махмудхан построил худжру. Ниже ее, на выступе горы, я тоже построил худжру с айваном. Хотя его худжра стояла выше моей, моя была расположена много лучше: весь город и предместья расстилались под ногами. Река Андижана, пройдя через предместья Оша, течет в Андижан. На обоих берегах этой реки раскинулись сады; все сады возвышаются над рекою. Фиалки в них очень красивы. В Оше есть текучая вода, весна там бывает очень хороша, расцветает множество тюльпанов и роз».
Абу-Саид Магзум перевернул страницу. Вздохнул: действительно, хороша весна в Оше! Уже целую неделю, не переставая, льет дождь. Дороги набухли и стали непроезжими. Воды вышли из берегов и размывают жилые кварталы, руша стены мазанок, дувалы. Кончается апрель, но никаких тебе роз и тюльпанов. Даже сады еще только-только покрылись зеленью, похожей на дымок.
После приезда в Ош Абу-Саиду вдруг стало худо, он перепугал Василия Лаврентьевича. Добрый пухлый доктор Лебедев, хороший диагност, определил обострение процесса. Сам он был большим любителем нумизматики и собирателем книг. Он понимал и ценил труд и искусство каллиграфов. К Абу-Саиду отнесся с исключительным вниманием и поместил его к себе в лечебницу, пристально занимался его здоровьем, готовил к поездке на Алай.
Вяткин привел в гости к Абу-Саиду своего доброго знакомого — волостного управителя Оша, сына Датхо, Хасанбека. Этот важный чиновник с Абу-Саидом был прост и обходителен. Он спросил, не может ли Абу-Саид выделить на Алае время для разбора архива его знаменитой матери. В помощь Абу-Саиду он обещал прислать своего сына и хорошо заплатить за работу. Для нуждающегося Абу-Саида Магзума плата представляла безусловный интерес. Да и сама работа казалась ему увлекательной, и он немедленно согласился. В собрании Датхо имелись многочисленные документы из архивов Худояра, других кокандских ханов, их переписка с Датхо, а также переписка с беками Каратегина, Дарваза и другими мелкими княжествами Памира. Даже, возможно, имелись старые книги и рукописи…
Художник прислушивается к шелесту веток по крыше, к шуму дождя. Читает очередную страницу, делает отметку для Василия Лаврентьевича:
«На склоне горы Бара-и-Кух (Тахт-и-Сулаймон), между садами и городом, есть мечеть, называемая мечетью Джауза. С горы течет большой ручей. Несколько ниже внешнего двора мечети — площадь, поросшая трилистником, полная тени и приятности… В последний год жизни Омара Мирзы на этой горе нашли камень с белыми и красными прожилками (видимо, сердолик)… В области Ферганы нет города, равного Ошу по приятности и чистоте воздуха».
За этим занятием и застал его Вяткин. Вымокший под дождем, с комьями глины на грубых сапогах, но довольный, пришел он проведать Абу-Саида.
— Кажется, отыскал фундамент бабуровой худжры, — объявил он. — Теперь на Тахт-и-Сулаймон нетрудно будет отыскать и другие постройки. — Он сообщил, между прочим, что вчера явился со своей арбою Эсамкул и готов везти их в Гульчу. Как себя чувствует Абу-Саид Магзум? Какая температура? Что говорит уважаемый доктор Лебедев?
— Доктор Лебедев говорит, что ему вчера посчастливилось купить монету времен Александра Зулькарнайна. Видимо, ее привезли с Алая.
На следующий день Василий Лаврентьевич и Абу-Саид Магзум уехали в Гульчу. По дороге к ним присоединился Арендаренко.
Говорят, родившийся в рубашке бывает счастливым. Но Георгий Алексеевич Арендаренко, вопреки ожиданиям своей матери, счастливым не был и не был даже просто удачливым. Ему вредила связь с двоюродными братьями Ханыковыми, к которым Георгий Алексеевич с самого детства питал приверженность. Один из Ханыковых, друг Чернышевского, участник кружка Буташевича-Петрашевского, умер в Орской крепости. Второй — автор многих географических и естественно-исторических работ, умер, когда Георгий Алексеевич достиг юношеского возраста. Третий из братьев Ханыковых, Николай Владимирович, востоковед и историограф, специалист по странам Азии и Ближнего Востока, жил в Париже и не хотел возвращаться в Россию. Таких, как он, приравнивали к политическим эмигрантам, и всякое влияние их на умы подданных Российской империи рассматривалось как растлевающее и пагубное.
Когда Георгий Алексеевич стал взрослым, уже сошли в могилу Буташевич-Петрашевский и все его приверженцы, томился в тюрьме Чернышевский. Здесь, на дальней окраине России, куда ссылали политических преступников, Георгий Алексеевич жил добровольно. При этом он держался несколько фрондерски, бравируя знакомствами и дружбой с изгнанниками России — ссыльными, крамольными людьми.
Медленно, ох, медленно продвигался по службе Георгий Алексеевич! Приходилось прилагать много ума и знаний, такта и терпения, чтобы оградить от врагов внутренних и внешних далекий край.
Вот и теперь Георгий Алексеевич ехал в экспедицию, которая предполагала исследовать дело о зарвавшихся сыновьях так называемой Алайской царицы — Курбанджан Датхо, обитавших на Алае.
Ехали в большом обществе. Накануне отъезда Вяткин выбрался, наконец, посмотреть место своей прежней работы — русско-туземную школу. Его встретили как родного, повели по классам, представили ему новых, наиболее отличившихся учеников, новых учителей. В одном из старших классов ему показали красавца-мальчика и назвали внуком Алайской царицы — Датхо. Мальчика звали Джемшидбек.
Джемшидбек превосходно владел восточными языками и недурно знал русский. Ему, как никому другому из всей семьи, передались по наследству миловидность и очарование Курбанджан Датхо, а также ее склонность к словесным искусствам: всем была известна способность ее произносить красивые речи, полные ума и дипломатических оборотов. Джемшид тоже любил литературу и собирал киргизские сказания, предания о героях своего народа, эпические поэмы, песни, поговорки. Для своих четырнадцати лет он был смышлен, развит и начитан.
К Абу-Саиду он с первой же встречи почувствовал неизъяснимую нежность. Он просил показать ему все калямы и сияхдоны — чернильницы, вернее, тушечницы. Он тихонько шептал знаменитому катыбу, что его бабка Курбанджан большая ценительница и почитательница искусств, что в ее ставке постоянно трудятся резчики по дереву, мастерицы делать узорные кошмы, ткать ковры и тесьмы, вышивать бархатными аппликациями по белому войлоку, и вообще там, за гребнями высоких гор, — удивительный край, полный свободы, песен, тонких знатоков национального киргизского творчества.