Чтение онлайн

В разгар обеда явился младший сын Курбанджан, Камчибек. Стройный, высокий, статный. Смуглое лицо его было бы приятным, если бы не глаза, обличавшие хищный характер и несдержанность. Кривая турецкая сабля привешена к поясу, за поясом блещет широкий, в золотых ножнах, кинжал; за голенищами красуется по ножу. В ухе алеет крупным рубином серьга в форме полумесяца.

Он слегка кивнул гостям, сел к скатерти, протянул к блюду с бешбармаком узкую смуглую всю в кольцах руку. Но есть с гостями не стал и скоро вышел, отговорившись предстоящей охотой.

Утром следующего дня в честь гостей Курбанджан Датхо устроила той. Гостей пригласили занять места на ковре рядом с сыновьями Датхо и ее внуками.

Она гордо кивнула гостям, опустила глаза и ни на что больше не смотрела. Перед нею проносилась байга, терзали тушу козленка в игре кок-бури, трубили карнаи, били барабаны… Но Датхо оставалась ко всему безучастной.

Наконец, когда призы были розданы и игры пришли к концу, Датхо жестом подозвала к себе гостей и приказала Махмудбеку одарить их: на палец каждому надели по золотому кольцу. Потом подвели коней. Один из коней был совсем малолеток — тот самый пегашка, на котором вчера прискакал за гостями надменный Арсланбек; второй конь, предназначенный Вяткину, был лошадью исторической, как Буцефал или Дуль-Дуль. Желтовато-серую эту кобылу Датхо дарила всем знакомым ей генерал-губернаторам Туркестана, военному министру России Куропаткину, дважды дарила Арендаренко и много раз многим другим своим почетным гостям и высокопоставленным знакомым. Но никто этой лошади не брал. Теперь этого ветерана дарили Вяткину, но он тоже подарка не взял. А, отдаривая, подал Датхо топазовое недорогое ожерелье и отрез синего шелка на платье. Абу-Саид Магзум подарил «царице» серебряный тумар и две написанные им художественные кытъа с пожеланиями благополучия и счастья всей семье.

На следующий день друзья вновь предстали пред светлыми очами Алайской царицы. Словно почувствовав нетерпение гостей, она сразу приступила к делу.

— Надеюсь, вам в моей летовке удобно и приятно? Я надеюсь также, что вы не откажете в просьбе старой женщине и поможете мне. Дело в том, что, волею случая, ко мне в ставку была перевезена библиотека и канцелярия кокандских ханов. Здесь же, вместе с бумагами и рукописями ханов, хранятся письма моего покойного мужа Алимбека, касающиеся сношений Кокандского ханства с зарубежными соседями. Ну, и мои письма, их за жизнь накопилось немало. Вот все это надо разобрать и описать. За работу я заплачу.

— А где находится это богатство? — на неожиданно чистом киргизском языке, так называемом «манапском», заговорил Вяткин.

— Байбиче, вероятно, не знает, что мы можем остаться здесь только до осени? — заметил Абу-Саид Магзум.

— Нетрудно сосчитать, сколько времени это у вас займет: бумаги близко, и вы их немедленно можете посмотреть.

Легкой и величавой походкой она пошла по стойбищу и, откинув полу юрты — черной и прокопченной, стоявшей поодаль, слегка наклонила голову у притолоки и вошла.

Юрта представляла собою род кладовой. Здесь были сложены седла, тюки шерсти, ткацкие инструменты и бурдюки с маслом, кадушки с сыром и куртом, мешки риса и сахара, муки, сушеных фруктов. У дальней стены стояли сшитые из кожи яков обвязанные толстыми веревками пять сундуков, поставленных друг на друга. Сундуки были не очень велики, но, видимо, вместительны.

Курбанджан Датхо выглянула в дверь юрты и звонко молодым голосом крикнула:

— Зульфикар-у-у-у-у!

Звонкий ее призыв разнесся по стойбищу и улетел к горам.

Из-за юрты выглянул широкоплечий и дюжий еще старик, одетый в меховую шубейку и войлочную шапку с бархатной оторочкой. На ногах его надеты мягкие войлочные туфли кустарной работы. Он не спеша приблизился к Датхо и тихо погладил ее по щеке.

— Вот, Зульфикар вам покажет бумаги.

— Будет исполнено, байбиче, — поклонился своей вельможной супруге старик и очень приветливо улыбнулся гостям. — Вы, думаю, внуком мне можете быть, — обратился он к Вяткину, — а бородой вас бог наградил сверх меры щедро, любой старик может позавидовать. Только я бы на вашем месте красил бороду в черный цвет.

— Если моя жена узнает, что борода у меня крашеная, какая мне будет цена? — отшутился Василий Лаврентьевич.

Все засмеялись, и Датхо мило, совершенно по-девичьи, прикрыла красивый свой рот рукавом ситцевого платья. Василий Лаврентьевич и Зульфикар-ата сняли верхний, довольно тяжелый сундук и развязали веревки. Курбанджан Датхо перекинула вперед свои черные косы, к которым была привязана громадная связка ключей — так развивают горделивую осанку у киргизских девушек и женщин, безошибочно нашла нужный ключ и открыла им завинчивающийся замок — произведение домашнего кузнеца-умельца.

В первом сундуке лежали бумаги чиновников Худоярхана, они касались подушного налога тех местностей, в которых был Датхою первый муж Курбанджан — Алимбек.

— С кого шкуру драли, из кого кровь пили, — все здесь обозначено, — хмуро сказал Зульфикар, — добрый человек взглянет, кровью заплачет.

Бумаги были сложены аккуратными пачками и перевязаны кишечными жилками. Это была канцелярия кокандских ханов, со всеми страшными подробностями рассказывавшая о горечи и боли киргизского народа в ханстве Худояра.

Датхо поджала губы, гордо подняла голову и, ничего не ответив Зульфикару, — по причине плебейского происхождения слова его в семье Датхо никогда в расчет не принимались, — вышла из юрты легкой изящной походкой.

Абу-Саид сразу принялся рассматривать документы.

Несмотря на стремление Василия Лаврентьевича спешно возвратиться в Самарканд, узнав о том, что в сундуках Курбанджан Датхо хранятся не только малоинтересные бумаги кокандских кушбеги, но и архив самого Худоярхана, переброшенный сюда из киргизской крепости Суук, он и сам заинтересовался «раскопками» Абу-Саида.

— Вы уж, пожалуйста, домулла, все, что касается тимуридов, откладывайте в одну сторонку, вот сюда, — просил он друга. — Тимуридские дела, душа моя, ключ к истории культуры всего вашего народа. Именно здесь, в XV веке, надо искать период расцвета, который так или иначе определил развитие искусства и науки в Туркестане. Если хотите, даже и экономики в связи с этим.

Абу-Саид Магзум молча разбирал документы, потом поднял голову:

— Здесь я рассчитываю найти разгадку одной своей тайны, Василь-ака. Иначе я бы не согласился рыться в этих пахнущих дымом и кизяком бумагах.

— Какую тайну вы имеете в виду, уважаемый?

— Незадолго до нашего отъезда из Самарканда ко мне из Бухары приезжал преподаватель медресе Баданбек. Он рассказывал, что ему случилось быть в библиотеке эмира Бухары, где и архив его хранится. Так вот, в переписке между поэтом Мавляна Джами и звездой поэзии Мир-Алишером Навои имеются, говорит он, прямые указания на то, что потомки Ходжи Убайдуллы Ахрара учились в медресе Мирзы Улугбека математике и астрономии у Али Кушчи много лет спустя после смерти хакана и ни на мгновенье занятия в этом благословенном медресе не прекращались.